Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
дракон взбирающийся на вулкан
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Рассказы Греченина Фёдора Афиногеновича

Греченин Фёдор Афиногенович Греченин Фёдор Афиногенович — родился 24 апреля 1930 года в с. Нижнекамчатск. В Ключах проживал с 1936 по 1971 годы. Закончил Ф.З.У., после чего работал в деревообрабатывающем комбинате. Ветеран труда, фотограф, автор опубликованных рассказов, камчадал из селения Ключи

 

 

 

 

Первая любовь

Когда за окном свирепствует пурга, или, наоборот, тихо парят в бесконечном пространстве изящные снежинки, мне в первую очередь приходит на ум как-то связанная с этими явлениями необыкновенная история любви моего друга юности Варфоломея. Кстати, Варфоломеем его никто никогда не называл: для всех он был просто Мейкой.

Необщительный и невзрачный на вид, Мейка тем не менее буквально купался в славе за свой тонкий музыкальный слух и красивый сильный голос, схожий, по мнению сельчан, с голосом знаменитого тогда Сергея Лемешова.

В то военное голодное и холодное время, когда, казалось, было не до песен, мы, пацаны, группировались вокруг Мейки и по всему поселку Ключи распевали любимые песни Руслановой и Лемешева, ощущая себя причастными к чему-то возвышенному, светлому. Нынешнему поколению, наверное, не понять, о чём я пишу. Да, другое было время. Верили в Партию, Победу и несмотря на все лишения старались жить полнокровной жизнью: влюблялись, танцевали в промозглом сельском клубе… бальные танцы. Именно на танцах и увидел Мейка десятиклассницу Зину. Шло время, и понимал Мейка, что, чем дальше, тем больше какое-то новое необъяснимое чувство завладевает всем его существом, не дает покоя. Он хотел видеть только её, грезить только ею… Да, влюбился он действительно страстно, бешено, но… размышлял я, слишком отчаянно и… похоже, безнадёжно. И то сказать, куда ему до Зиночки, яркой, бойкой, у которой и фигурка точёная, и личико миловидное…

Неизвестно ещё, ответит ли Зина взаимностью, но, слава богу, знал я, что она благоволила Мейке, была поклонницей его таланта.

И вот в новогоднюю ночь 1947 года настал-таки для Мейки Звёздный час! Идеальную картину первого свидания трудно себе вообразить.

На живописном берегу замерзшей реки Камчатка, у его высокого камня стояли лицом к лицу, взявшись за руки — он и она. Тихо сыпал снег, а счастливейший Мейка заливался на всю вселенную, самозабвенно пел для неё неаполитанскую песню: … «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая…» После такого происшествия узнать друга было сложно. Обычно неразговорчивый, являл он теперь полную противоположность: мог часами живописать о том, как падали снежинки на волнистые Зинины кудряшки, как прикасались они к длинным ресничкам, придавая и без того милым глазам изумительную выразительность, как таяли они на горячих щеках, превращаясь в сверкающие жемчужинки! «Какие жемчужинки?!! — восклицал я. — Мейка! Дорогой мой, здоров ли ты?»

А после его рассказа о том, когда однажды прокравшись к окну её дома, он наслаждался её роскошным сном, и вовсе подумал: «Хорошего не жди»… И как в воду глядел! Исчезла Зиночка из Мейкиной любви: какой-то офицер соблазнил её, и уехала она с ним далеко-далеко, навсегда…

События эти не имели бы определяющего значения, чтобы повествовать о них, если бы через много-много лет не случилось их удивительное продолжение.

А пока один за другим шли годы. Варфоломей Иннокентьевич срубил большой дом, завел хозяйство и вместе со своей хорошенькой супругой в мире и согласии вырастили двух сыновей и красавицу дочь. Достаток, престижная работа, желанные творческие поездки, а также охота, рыбалка — всё это было! Всё это было для счастливой жизни. Почивать бы теперь на лаврах, да не тут то было: саднит временами что-то непонятное в груди, не даёт покоя. Нет-нет, да и бередят душу нахлынувшие воспоминания… И вот для разрядки ли, или просто для хмельного удовольствия, пристрастился старик к спиртному. Дальше — больше. Теперь не ноет в груди, размылись чувства в разведенном спирте, а дальше деградация, тупое безразличие и заброшенная колхозная кузница стала его последним пристанищем.

Однажды после очередного запоя какая-то неведомая сила вытолкнула его из мрака и копоти, выставила его на свежий воздух новогодней ночи да обсыпала густо холодными снежинками… Нет, не почуял он перемен и потащился молча по главной улице с надеждой где-либо опохмелиться.

Но судьба снова настигла его: из ресторана, мимо которого он проходил, вдруг донеслись до него те самые, родные для него звуки неаполитанской мелодии… Возможно ли простыми словами описать всё то, что произошло с человеком в этот момент?

Какая картина вдруг всем накопившимся грузом взорвалась разом, обрушилась на его голову? В каком-то безумии вбежал Мейка в банкетный, заполненный офицерами зал, вскарабкался на сцену и упал перед руководителем оркестра с просьбой повторить мелодию… В зале возмущенно зашумели, требуя убрать бича вон! Но случилось невероятное: пожилой маэстро, зная понаслышке о голосе Мейки и его самого, обратился к присутствующим, попросив послушать-таки бывшую когда-то знаменитость.

Снова грянул оркестр, и Мейка, не певший уже лет 20, каким-то чудом, какой-то внутренней перестройкой, прорвавшейся в пропитанном организме, вдруг чистейшим мелодичным тенором подхватил заветные слова «…Очей прекрасных огонь я обожаю, скажите, что иного счастья не желаю…» Взволнованный, с немыслимой отчаянной надеждой стоял он рядышком со скрипачем в белоснежных одеяниях, и слезы катились по грязному лицу. Пусть! Он пел для неё!!!

Притих, оцепенел зал: возможно ли так искренне, проникновенно донести смысл, глубину, казалось бы, обыкновенных слов? «…Что нежной страстью я цепью к ней прикован…» — лились звонким родником священные слова страсти гимна и любви…

Но почему он здесь? Опомнившись, выскочил Мейка из ресторана и по сугробам побрёл туда, к тому заветному камню. Рвалось сердце — надо успеть. Вот оно! Это место и больше ему никуда не надо…

«Очей прекрасных…» — шепчут в холодный камень обветренные губы… А густой хлопьями снег валил, валил и валил, стараясь поскорее всё кругом покрыть девственной пеленой, поскорее засыпать, схоронить навечно великую тайну любви человеческой.

Осени светлая печаль

Недаром день пожилого человека приурочен именно к осенней поре, наверное, еще и потому, что духовная умиротворенность стареющих людей и состояние красоты увядающей осени — это, похоже, и есть два неразрывных между собой понятия, по-своему дополняющие друг друга.

«Осени светлая печаль» — так называется стихотворение, сочиненное братом моим Леонардом, страстным любителем природы, камчатской осени,и охоты.

Ах ты, осень! На душу бальзамом
Ты в лукошко льешь свои дары,
А в озёра с бесконечным гамом
Утки прилетают до поры.

Чтоб потом, почуя снег и стужу.
Скопом всем подняться на крыло
И… на юг!  Им проводник не нужен,
Коль движенье смысл приобрело.

Что сулит мне этот день охоты?
Знаю наперед: блаженство день!
Музыку утиного полета!
И природы трепетную звень! …

Ты послушай… как поёт речушка,
В перекатах камни заласкав.
Добрая и верная подружка
Лишь тому, кто встречи с ней искал.

Покуда с ней не встречусь снова,
Пока ее не обниму
И не замечу в ней обновы, —
Причины грусти не пойму.

Ах ты, осень! Желтым покрывалом
Землю неостывшую покроет,
И потянут гуси караваном,
Оглашая грустью всё земное… 

И то сказать: на нашу богатую, нарядную, тёплую долгую елизовскую осень смотреть не насмотреться! Никуда и ехать-то не надо — всё перед нами, всё рядом: и лес, и горы, и реки и вечные спутники наши вулканы-великаны, без которых немыслим ни один пейзаж. Даже простые полянки о березовом лесу, и те преобразились осенью: сделались просторными и яркими от пламенеющих огнем гроздей рябины. А к позолоченным березкам непременно прикоснуться хочется, обнять их, беленьких, излучающих в награду нам тихий и ровный свет. И не дай Бог пропустить, не угадать тот волнующий момент, когда однажды от ветра порывистого вдруг посыплются густо золотые березовые листочки. BoВ уж действительно «очей очарованье»! Как и сказочной прощальной круговерти за кружатся они в небесной синеве… в последний раз, призывая, наверное, и нас, случайных зрителей, проникнуться их светлой печалью, послушать и себя —лак ли живем? Сердце своё послушать, душу разбередить сладкими воспоминаниями родных ли мест с ромашковой полянкой у реки, далекого ли детства, пусть голодного и холодного, но всё же запомнившегося нам как самое счастливое, самое прекрасное время!

Один из ярких эпизодов детства вспоминаю и я, когда малолетним пацаном однажды совершенно случайно очутился в сельском клубе… на танцах, как таращился во все глаза на движущиеся по кругу пары, как по-детски изумлялся единению красивой музыки и красивых движений принаряженных людей, и сердчишко моё захлёстывалось от восторга! Как снег на голову, окунулся я в новый, интересный мир, где, оказывается, может светлеть и удивляться душа, где можно напрочь забыть о том, что где-то далеко-далеко от камчатского села идёт война, гибнут люди, рвутся снаряды под Москвой.

А оркестранты? Вот они рядом, полукругом сидящие, еле одетые, а, может, и голодные: комиссованный с фронта одноногий солдат, старики и совсем молоденькие ребята. Склонились над старенькими инструментами: гитарами, мандолинами, балалайками, гармошкой и, как мне казалось, с яростью извлекали из них изумительную музыку… бальных танцев — танго, вальсов, фокстротов и ещё каких-то танцев со странными названиями: «Ту степ», «Па-де-спань», «Краковяк»…

Пронеслось время, и только через четыре года, весной 1945-го, настал-таки мой звёздный час! В новых, наутюженных штанах из ленд-лизовского американского демиса, явился я на бал, приуроченный ко дню Победы! Этот был праздник!!! И невозможно, я думаю, простыми словами выразить состояние радости и торжества, когда я сам! по-настоящему танцевал свой первый вальс под названием «Неаполитанские ночи», как в эйфории невольно прижимал к себе пухленькую девчоночку из параллельного 8-го класса… Как сейчас вижу её смущенную, раскрасневшуюся в ситцевом синеньком платьице с белым бантом на груди…

Интересный факт: со временем стираются из памяти даже самые значимые события, а вот поди ж ты? Тот пятиминутный старинный вальс со всеми подробностями врезался в память навсегда, навечно! И ещё: заметил я, что подобные яркие моменты вспоминаются не весной, не летом, а чаще всего именно в пору осеннюю… Ах ты, осень!

Худое место

Озеро «Куражье», ограниченное с одной с троны восточным отрогом Ключевского, с другой рекой Камчаткой, с третьей вулканической панорамой Шивелуча, представляет собой, особенно в разноцветный осенний период, действительно завораживающее зрелище, но пробраться к нему можно только по единственной протоке с интригующим и прямо скажем, пугающим названием «Проклятая». Название же самого озера произошло вероятно от тех явлений, когда даже при не очень сильном ветре, оно, озеро, как бы начинает куражиться, беситься огромными волнами, оглашаясь при этом пронзительными воплями многочисленных гагар…

Говорили старики, что в такие моменты, лучите вовсе не показываться там, дабы не утонуть в его пучинах.
Замечено также, что к этому богатому рыбой и дичью месту люди не особенно стремятся, мимо стараются проскочить, уехать на более спокойные, пусть дальние урочища, но отнюдь не на это ближнее, якобы чем-то аномальное…
Наверное, домыслы все это, однако интереснейший случай произошел здесь зимой с моим младшим братом Валерием и его приятелем-камчадалом Феоктистом Иннокентьевичем.

Bот его рассказ

…В тy зиму все ивняки и так называемые «мелкие прутики» у озера «Куражье» были сплошь испещрены заячьими следами! Такою нашествия зайцев мы не видели! Даже не тропы, а настоящие горные заячьи дороги спускались с хребта, рассыпаясь затем многочисленными ответвлениями и толчеей на пологом озерном побережье!

Мой приятель Фионя (так ласково называли Феоктиста) был инвалидом с детства, зимой передвигался все больше на маленькой нарте, запряженной двумя собачками-дворняжками. На этот раз радости его не было предела: он буквально грезил предстоящей охотой, знал, как раз эти места, старую заброшенную землянку, знал, где нам и предстояло переночевать. И вот мы на месте, на замерзшей «Проклятой». Вечерело, надо было торопиться и я, напялив на себя белую камлейку для маскировки, бросился с ружьем на увал, а Фионя остался у землянки, чтобы приготовить ужин и успеть еще поставить пару петель на замеченной поблизости заячьей тропе.

На первых порах у меня ничего не получалось: заяц-беляк практически не заметен на снегу и как я в спешке не старался учитывать «двойки», то есть прохождение зайцем, одного и того же места в обе стороны и «сметку» — большие прыжки в сторону под куст или валежник стрелять не успевал.

А между тем стемнело, и решил я поджидать зайца непосредственно у тропы, когда он сам явится, спускаясь на «жировку», то есть когда, как говорится «на ловца и зверь бежит.

Зайцы не заставили себя ждать: не успел я устроиться в снежном скрадке, как сразу же видел несущихся прямо на меня двух зайцев и сразил их один за другим. Вот это настоящая охота!

Однако решил больше не стрелять (мне и двух особей довольно), а просто побольше понаблюдать решил за происходящим. Вот, наконец,, и полная луна выкатилась из-за туч и сразу изменился весь ночной пейзаж! Красотище необыкновенное! И главное зайцы сразу обнаружились. Везде они, и справа, и слева, перекатываются по тропинкам белыми бесшумными комочками и вот уж совсем рядом вырос как из под земли ушастенький, грызет деловито тальниковую веточку… Это сказка какая-то! Представьте картинку где-то в поднебесье, с одной стороны Ключевская сопка огнем полыхает. С другой яркие звезды с луной заигрывают, перемигиваются. С третьей — как на лунном ландшафте, зайцы кувыркаются…

Вот это охота! Ничего подобного не видел раньше!

Однако крепчает мороз, до самых костей пронизывает и «постреливать» уже начинают лопающиеся от стужи ольховники… Пора бы в теплую землянку и вдруг послышался мне вдали раздирающий вопль.

О Боже! Что это? Не сразу доходит до сознания, что и в Фионину петлю лопался заяц… Наконец пьем с Фионей у раскаленной докрасна печки горячий крепкий чай и начинаем было делиться впечатлениями удачной охоты, как вдруг услышали шаги…

«Еще один охотник объявился,- обрадовались мы — веселей, однако, будет втроем!»

Все явственней скрипят лыжи на морозном снегу. Наконец, остановился кто-то, кряхтя снял лыжи похлопал от снега и …постучал… мы бросились навстречу, открыли дверь и… не увидели никого… Не было ни человека, ни лыж его.. Что бы это значило? Не спали ведь, все слышали… странно как-то все это и жутко, однако…

«Все сходится, все сходится, — бормотал насмерть перепутанный Фионя -это и есть то самое, худое место. Охотники тут исчезали бесследно», вот и за нами приходили, как за дядей Семеном…»

«За каким Семеном? Успокойся Фионя, что ты на самом деле.»

«Каюром он «работал на почте, — продолжал Фионя — почту возил на собачьей упряжке, а летом сторожил собак у протоки, кормил их опаной…Однажды и залаяли его собаки после полуночи, завыли, как бешеные, вместе с выдернутыми кольями, бьются в страхе об землянку. Приоткрыл Семен дверь и обомлел и волосы его встали дыбом: по глубокой протоке уходил, поминутно оглядываясь… человек, шел по воде, как по столу, не проваливаясь в нее ни на сантиметр…»

Пораженные мы только и могли молчать, стараясь хоть как-то осознать происходящее, как вдруг снова услышали шаги… О, Боже! Все повторилось снова, с точностью до секунды: скрип лыж, кряхтенье, похлопывание лыж и… стук в дверь… Признаться, остолбенели мы от страха, а стук продолжался: «Открывай, хозяин, замерз я до смерти!» Что-то знакомое почудилось мне в голосе, открыл, наконец, дверь и… увидел товарища по работе, Витьку Завьялова с зайцем наперевес.

«О-о-о Валера! — радостно закричал Витька — Слава Богу, огонек ваш увидел, думал костер, оказывается из трубы огонь — тараторил он — чуть не замерз с несчастным зайцем, пуще неволи охота-то, да что это с вами, лица на вас нет…»

Так все трое тогда не уснули. Что это на самом деле могло быть? Возможно ли слышать невозможное? Что это за странное, непостижимое уму, смещенное во времени? Не мистика ли это? Но как бы там ни было, вопросы эти останутся без ответов; потому как такие явления в конечном счете, непознаваемы для рассудка простого смертного.

Героев рассказа нет уже в живых. И озеро и протока, да и вся водная система главной Камчатской долины с годами сильно обмелели, утратили, таким образом свою былую мощь, привлекательность, а вместе с тем и загадочность и таинственность. И кажется, только одни вулканы не желают сдаваться, не перестают восхищать, удивлять…

Дядя Петя

Давным-давно нет в живых дяди Пети. От времени должна бы и память стереться, но не стирается, живет до сих пор. Старая рубленая изба, ставни на маленьких окнах, амбар в старинном стиле камчатских острогов, охотничья двухносовая лодчонка, ласково называемая «веточкой», притулившаяся во дворе на ромашковой полянке — притягивали меня, малолетнего пацана, как магнитом. Вместо того, чтобы лишний раз поиграть со сверстниками в «лапту» или порезаться «в чику», норовил я всякий раз забраться в амбар, чтобы потрогать своими руками удивительные и загадочные для меня вещи: закопченые до черноты котелки и чайники, латанную брезентовую палаточку с окошечком для каминной трубы, чиручи для ловли гольцов, широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом ламутских оленей, разноцветные деревянные чучела на диких уток, гоголей и чернедей, связку выделанных заячьих шкурок, старенький, давно не востребованный, винчестер и дробовое тульское ружье 20-го калибра… И… насладиться запахом! Завораживающим запахом стреляного ли пороха в старых гильзах, оленьей ли слежавшейся шерсти в кукуле или просто векового амбарного тления…

Представить дядину жизнь без охоты было невозможно, и я во всю старался хоть в какой-то мере считать себя причастным к этому делу: помогал «катать» на сковородах самодельную дробь, шустовал ружье, умел безошибочно различать убитых уток по породам.

Дядя Петя, наблюдая за моим усердием, ласково повторял: «Как-нибудь возьму тебя на охоту, непременно возьму». А я расплывался в мечтательной улыбке: «Конечно же, возьмет меня дядя Петя на охоту, непременно возьмет, и близко уток увижу — живых!»

Так оно однажды и случилось.

На легкой «веточке», одному только дяде известными протоками и озерцами нето-ропно добрались мы, наконец, до места. Пока поставили палатку, расстелили кукули и навесили на таганок чайник, начался вечерний перелет. Первыми, как водится, едва не задевая тальников, вихрем проносятся чирки.

(В этом месте процитировать хочется стих моего брата Леонарда: «Чирок»: Он первым прилетит на озерко, Такой доверчивый, как без ума похоже, Ему поэтому и выжить нелегко, Но без него охоты быть не может!)

Пошла утка. Чем скорее темнелось вокруг, тем шумливей становилось небо.

Прислушиваясь, я не успевал вертеть головой, чтобы хоть как-то определить уток по породам, кучно летящих и слева и справа, и низко и высоко. Вот где-то, вибрируя крыльями, «зазвенели» колокольчиками гоголи, «засвистели» рядом свиязи… А дальше уже и не понять, не разобрать стремительного полета — все звуки смешались в один общий поток и гам. Идет великий вечерний перелет, летят утки на кормовые озера.

А в это время, к моему удивлению, дядя Петя спокойно тянул из железной кружки густой, обжигающий чай, и охота, казалось, никак не интересовала его. «Велика ли честь лупить в темноте по стаям, — наконец выговорил он — плодить подранков — не наше дело, спи, завтра рано подыму, вот тогда и стрелим на сеношке». На самом же деле экономил он. Видел я редко торчащие патроны в патронташе, знал, как берег он каждый заряд. Достать в те времена порох ли, капсуля или свинец для дроби — было целой проблемой. (В связи с этим вспоминаю начало 60-х годов, когда я привез ему из Петропавловска в подарок новенькое ружье и припасы. Сверкающие новизной драгоценности явно ошеломили его, а мне было приятней вдвойне.)

В 5 часов утра мы были уже на месте и разместились в просторном, сделанном из кустов, скрадке. «Сеношками» назывались озера, куда утки прилетали отдыхать после ночной кормежки. Предстоящая охота в столь ранний час интриговала меня, будила воображение — и я старался запомнить всё: и темно-серое с угасающими звездочками осеннее небо, и усеянные обильной росой озерные хвощи, и само, еще сонное, с образовавшимся пушистым туманчиком, озеро, и… колдовскую тишину… Такую тишину, что казалось, никакие утки не могли сюда прилететь, чтобы нарушить устоявшийся покой. Но прилетели. Метрах в десяти от нас бесшумно приводнились два чирка. Они повертелись юлой туда-сюда и также бесшумно снялись и унеслись за тальники — не их это озеро.

И вдруг насторожился дядя Петя: «Наши идут», — прошептал он. И действительно: через какое-то мгновение я увидел двух зависших над озером «крякшей». Они покрутили головами и не почуя опасности, опустились на воду. Самочка засунула головку под крыло и, похоже, тут же заснула. Селезень же еще долго обследовал прибрежные хвощи, охраняя таким образом покой подружки. Я вопросительно глянул на дядю, мол, сели утки, пора стрелять. «Маленько подождем, — шептал он, — прилетят другие, тогда и «спарим». Следующая пара, увидев на озере своих собратьев, села без промедления. Наконец-то дядя выставил ствол из амбразуры, взвел курок и стал выжидать, когда селезни сойдутся на одной линии. Вот они изящные красавцы совсем рядом — рукой подать. Величаво плывут навстречу друг к другу. Глядя на них замирает в груди от удивительной картины совершенства форм грудки, длинной гибкой шеи с полоской беленького воротничка и переливающегося цветного оперения.

Но гремит оглушительным раскатом выстрел, заслонилось пороховым дымом больно охнувшее эхом озеро, и разом уронили головы в воду, сраженные свинцом, благородные особи… И так повторилось дважды. Едва начавшись, закончилась охота, впереди день-деньской, пусть теперь прилетают утки безбоязно, пусть отдыхают на родной «сеношке» до самого вечера.

Я же пока не мог разобраться в навалившихся на меня смешанных чувствах. Но ясно было одно: неистребимость охотничьей страсти явно превалирует над жалостью к братьям нашим меньшим, и такая закономерность в природе неотвратима. Но кроме милой сердцу охоты, этого мимолетного для души праздника, была у дяди Пети и другая жизнь.

Не раз я видел, как возводил он руки к небу и беззвучно шевеля губами, призывал всех святых усмирить свою разбушевавшуюся старуху Павлину Петровну, громогласно костерившую распроклятущий колхоз «Назад» и его каторжанина дядю Петю, всю жизнь с раннего утра до позднего вечера «загинавшегося» за палочки-трудодни.

Конечно же, на самом деле вовсе не «Назад» было название этого Ключевского колхоза. Никак не могли вспомнить, кем, за что и когда был вынесен вердикт назвать вечно нерентабельный колхоз оптимистическим зовущим словом «Вперед». Но нет худа без добра: название это как будто веселило «каторжников», и они, куда уж деться, дорожили им и, как мне кажется, даже любили его по-своему. Хворая же Павлина Петровна, измученная к тому же похоронкой сына, хоть по-прежнему и громила колхозную систему, мало-помалу сдавалась, слабела, и когда колхозу становилось трудней всего, бежала — таки на стан, рвалась накормить досыта голодных сенокосчиков. А уроженец старинного села Ниже-Камчатск, потомок, наверное, еще ленских переселенцев крестьян 18 века, добрый непритязательный дядя Петя похоже генетически унаследовал дух крестьянской терпимости к труду, поэтому изменять родному колхозу не помышлял, от житейских невзгод понапрасну не расстраивался. Напротив, умел по-настоящему находить радостное удовлетворение не только в охоте, но и в редких тогда праздниках, к которым готовились загодя: в каждой семье варилась крепкая брага, пеклись рыбные пироги, жарились в противнях дикие утки.

И ни один из этих праздников никак не мог обойтись без самого главного, самого проникновенного момента, когда чуть захмелевший дядя Петя начинал баритоном выводить старинный, о великой любви сибирский романс, который через многие поколения каким-то непостижимым образом, но дошел до камчатских окраин.

Вот и теперь ждут гости, нутром чувствуют они назревающий миг романтического благоденствия, когда возликует душа и сердце, когда напрочь вдруг исчезнут все беды, горести и заботы. А весь подобравший себя взволнованный дядя Петя, уловив подходящий момент, начинал…

Накинув плащ с гитарой под полою,
И ее окну приник в тиши ночной.
Не разбужу я песней удалою
Роскошный сон красавицы младой.

«Не разбужу я песней удалою, — включался дружный хор подвыпившей компании, — Роскошный сон красавицы младой». Крепчал теперь подмогой дядин голос, делался уверенным, раздольным.

Я здесь пою так тихо и смиренно
Не для того, чтоб услыхала ты,
И песнь моя есть фимиам священный,
Пред алтарем Богини Красоты.

Не совсем понятные, но волнующие слова целиком захватывали меня, хотелось почему-то плакать, я как бы воочию видел молоденького, с гитарой под полою расхристанного Петьку, стенающего перед настоящей Богиней Красоты.

Не искушай меня младая Дева,
Не возмещу твоих прекрасных грез.
На естество разгульного напева
Чиста и песнь, когда чиста любовь.

Надрывом гремелось в избе от прекрасных грез и чистой любви. Страдалось, наки-палось слезами.

А может быть, услышишь серенаду
И из нее хоть что-нибудь поймешь.
А может быть, поющему в награду
«Люблю тебя» сквозь сон произнесешь.

Наверное и тогда, в ту пуржистую Новогоднюю ночь, возвращаясь с гулянки, пел серенаду дядя Петя. Самозабвенно пел, потому и не увидел, не почуял несущийся сзади «студебеккер», управляемый вдребезги пьяным парнем.

И… упал он бездыханный, махиной железной сраженный, зарылся головой в девственный снег…

Соболь

Доживая свой век, всё чаще испытываю я потребность обратиться к своей памяти, выискать в ней наиболее интересные моменты, успеть рассказать о них собеседнику. Потом я думаю, успокоятся удовлетворенностью душа и сердце и опять уляжется всё на свои привычные места.

Вот эпизод из далёкого послевоенного времени, когда я пацаном впервые без знаний и опыта зато с горячей мечтой собрался на охоту не на зайца или какую-нибудь куропатку, а именно на соболя! Еще с вечера подогнал юкши к самодельным лыжам, прошус-товал нещадно гремящий всеми изношенными частями дробовик, сложил в жестяную банку из под (когда-то кем-то съеденного) абрикосового компота, головку сахара, щепотку чая, кусок хлеба с юколой и… Как говорится — вперед! Но не тут-то было: уже на первых порах, с трудом передвигаясь по глубокой снежной целине, взмокший от пота понял, что не хватит сил преодолеть перевал и что разумней было бы вернуться назад, как вдруг и увидел след, соболиный след! «Ха! Ну и слабак ты Федька! — нарочито громко срамил я себя. -Раскис, как девчонка! Вот она, настоящая-то охота только и начинается!»

Но день клонился к концу, а я, превозмогая себя, упрямо тащился по нескончаемой цепочке следа. Вот-вот оборвётся он где-нибудь под березовым корневищем или в дупле и тогда… Но всё быстрее темнело вокруг и след уже не казался свежим, к тому же всё чаще пересекался он с другими, точно такими же следами и невозможно уже на сумеречном снегу понять, разобрать звериные хитросплетения… Чуда не свершилось, не настиг я соболя.

Обескураженный, полумертвый от усталости и голода сижу теперь в снежной яме и на все лады проклинаю затерявшийся в темноте след и всю эту несчастную охоту и невесть откуда возникшую метель, которая моментально с воем и стоном занесла все следы, сравняла, замела всё вокруг, оставила меня одного на произвол судьбы. Вот уж, воистину: «охота пуще неволи». Жутко и тревожно на душе и льются слёзы то ли от обиды и страха, то ли от дыма чахлого костерка, на котором пытаюсь просушить худые ичиги и насквозь мокрые холщёвые портянки. Понесла же нелёгкая за каким-то мифическим соболем, которого никогда и в глаза-то не видел… Бог ты мой! Не уснуть бы мне до утра, не замёрзнуть до смерти…

Так, ругаясь и одновременно подбадривая себя, сушу мокрую от пота одежду и не замечаю, что мысли мои опять невольно возвращаются к соболю, самой желанной добыче — этому истинному богатству, за которое можно отоварить много муки! И грезится мне сквозь дремоту моя натруженная мама, как будто плачет она и сквозь слёзы тоненьким голоском поёт старинную песню про чайку, которую для потехи убил безвестный охотник…

Потом радостной вижу её. Печёт она у раскаленной печки пахучие рыбные пироги. Много пирогов, на всю нашу многочисленную ораву хватит. Печёт и похваливает меня -охотника, мол, сподобился Федька-то… Это надо же столько муки отоварить!

Портянки меж тем подсохли — на очереди телогрейка, В её глубоком кармане нащупываю самое ценное: тщательно завёрнутый в тряпку патрон. Гладкий, тяжёлый и…единственный.

Снаряжен он самодельной дробью и размельченным артиллерийским порохом. Всё это богатство накрепко запыжовано и залито сверху свечкой. Одолевает, однако, дремота и чтобы как-то не уснуть разговариваю теперь уже с ним — с патроном.

Но клонится голова, неумолимо наливаются свинцом веки… разжать их уже невозможно… Портянки, патрон, мука, соболь, всё перемешалось в утомленной голове, унеслось в неведомое пространство…

…Очнулся внезапно, окоченевший вконец, выглянул из своего убежища и… не узнал вчерашнего леса. Вот это да! Он не:настья и следа не осталось. Красота-то какая кругом! Брызнули на поляну первые солнечные лучи, заиграли, засверкали они на причудливых берёзовых куржаках, вытолкнули меня скукоженного из снежного плена и куда только ночная хандра делась? Господи! Откуда силы взялись?! Снова я на лыжах и почти сразу же {счастье-то какое) вышел на действительно «горячий след» только -только пробежавшего соболя, который и привел меня к старой дуплистой березе.

Соболь в дупле сидит… Заколотилось в груди: не спугнуть бы удачу. В великом волнении проталкиваю патрон в ружье, взвожу курок и сразу же, совершенно неожиданно вижу взметнувшегося на верхушку! дерева зверька. Не промахнуться бы… Через мушку ружья, с расстояния двадцати метров, я впервые жадно рассматриваю настоящего живого соболя, его призывно изящную, переливающуюся на солнце великолепную шубку, хвост… Вот он, перебирая цепкими лапами; достиг самой верхней ветки и только теперь удивленно уставился на меня своими черными бусинками-глазками. Удивляется, наверное, что это за неведомое чудище шевелится в снегу? Не угрожает, однако, не нападает. И я в свою очередь в каком-то колдовстве: только и Вижу, сквозь небесную синеву красавца-хищника и кажется мне что краше его нет ничего на свете! Давно пора бы выстрелить, но замер палец на спусковом крючке..! Меж тем и соболь не стал искушать судьбу: резко отталкивается он и летит в свободном полете в снег, доверительно смотрит на меня в последний раз и без остановки большими скачками удаляется прочь. Более полувека прошло с той поры, а я до сих пор совершенно отчетливо помню каждый миг, каждую деталь очаровательного видения и вспоминая задаю себе вопрос: почему не выстрелил тогда, лишил себя дорогой добычи? Но… путного ответа не находил. Много позже случалось видеть мне в капканах замерзших соболей. Их скатанная в крови шерсть и застывший в предсмертной агонии оскал зубов производили тягостное впечатление, заставляли задуматься. Теперь, пожалуй, легче ответить на тот вопрос, почему не выстрелил, не убил.

Дымок

Коротая время в ожидании вертолёта, я поймал себя на мысли, что не могу оторвать глаз от сторожевой собаки аэродромного сторожа. Привязанная на ржавую цепь, она тоже смотрела на меня неотрывным настороженным взглядом. Всю жизнь, наверное, просидел пес на цепи, на сыром земляном полу, подумал я, потому и облезлый весь, тощий, неухоженный, а в больших глазах его если всмотреться, такая безудержная тоска, обречённость ли, что плоховато стало в груди, в горле комок образовался… Умными показались его глаза, погладил его ласково…

«А что, если собаку эту взять с собой?» — обратился я к напарнику. «Что ты, что ты! С ума сошёл? — закричал он. — На что она нам беспородная-то, к тому же больная, похоже, а может и глупая к тому же!» «Берите, берите не раздумывайте, вмешался в разговор подвыпивший сторож, всё одно кормить ее нечем… Может и пойдет на зверя… После охоты вернёте. Дымком его кличут». Вижу я, что понимал пёс, решается именно его судьба. Вылез из конуры, придвинулся ко мне. «Не поеду без собаки» — твёрдо сказал я. Александр посмотрел на меня нехорошо, мол, знал бы и тебя не взял с собой. Но сдался: «Учти, если нужна она тебе, ты и отвечай за неё». Александр слыл опытным соболятником, но отчего-то охотился всегда в одиночестве и собак не любил на охоте. Но с годами всё трудней приходилось ему в тайге, вот и зазвал меня — пенсионера к себе, мол, легче будет мне с тобой и ты получишь кайф: природу поснимаешь, глухарей, куропаток постреляешь, а может статься и соболька добудешь сам.

После двухчасового вертолётного грохота и тряски, пространства угодий показались нам раем. Александру не впервой, а мы с Дымком не могли прийти в себя от изумительного осеннего пейзажа смешанного леса, гор с блестящими от солнца снежными вершинами, пахучего под ногами ковра спелой крупной голубики и… тишины! Звенящей, какой-то неземной тишины! Вот такое первое очарование испытали мы от действительно нетронутой цельной природы!

Время не ждет: Александр взялся за ремонт избушки, порушенной медвежьим визитом. И у меня тоже «забот полон рот»: до снега надо заготовить всевозможных ягод, грибов, кедровых шишек, наловить на мелководье протоки рыбы — крупных осенних кижучей… Хорошо мне с Дымком: на дикой природе и свежих харчах он весь преобразился. Справным стал, весёлым, гладким красивым псом, тайгу полюбил, мог часами обследовать каждый ее уголок. Но случилось: пропал однажды надолго. А когда я вернулся с вечерней рыбалки, почувствовал недоброе.

«Явился твой пёс час назад, — ёрничал Александр. — Еле живой притащился, где его носило не знаю. Наказал я его: пнул пару раз как следует. Будет знать, как бросать хозяина. Обиделся, видишь ли, есть не стал. Ушёл куда-то. Ничего, жрать захочет- придёт.»

Время уж за полночь, а я не сплю и чувствую, не усну вовсе. Надо искать собаку. Всё выше и выше забираюсь с фонариком на гору и зову, зову. Смотрю, зашевелилось что-то в кедрачах, вылез Дымок, стоит с опущенной головой, да как вдруг бросится мне на грудь и лижет, лижет моё лицо, скулит вроде как плачет. Растерялся я: «Дымок, Дымок, да что это с тобой?» Честно сказать удивился его поведением… С тех пор мы ещё лучше стали понимать друг друга, а потом и вовсе сдружились после одного интересного события.

Было это уже в самом разгаре зимы. Решили мы однажды подняться до самого верха высокой горы в надежде заснять на фотоплёнку снежных баранов, но как оказалось не рассчитали своих сил в глубоких снегах перевала и пришлось нам коротать ночь в лесу. До самой земли вырыл я лыжиной снежную яму, натаскал веток, древесной коры и распалил рядом большой костёр. Теплей стало в морозной ночи, прижал Дымка к себе поближе и… сморило меня-таки: уснул я. И чудится мне сквозь сон, что где-то далеко-далеко слышится собачий лай. Стараюсь освободиться от наваждения, но тщетно. Очнулся от жуткого холода и какой-то тревоги. Нет рядом Дымка. Прислушался. И точно! В тёмной ночи явственно слышится вязкий собачий лай. Это Дымок! Путаются лыжи в глубоком снегу, падаю и бегу. Но вот наконец и береза громадная обозначилась в темноте, вокруг которой визжит, извивается в исступлении Дымок. Непостижимо! Вместо того, чтобы ему, вконец уставшему за целый день грохнуться, уснуть вместе со мной мертвым сном, искал, выслеживал что-то в тёмной морозной тайге, загнал наконец-то зверька на дерево, теперь сторожит его, ждёт, зовёт меня.

… Выстрел и летит в снег поверженный красавец-соболь. Спасибо тебе, Дымок, теперь можно и домой. Бежит вперед, умница, для порядка задирает голову вверх, пробует чутьём морозный воздух, поглядывает на меня украдкой: посмотри-ка, мол, какой я молодец! Что и говорить: конечно молодец и мне с тобой славно и легко. Мы настоящие охотники!

Сезон охоты заканчивался, а Александру по плану надо ещё попасть на Еловское угодье и полегче было бы ему в тех густых ельниках с Дымком. Жаль мне стало осунувшегося, уставшего за сезон Александра. Разговариваю теперь с Дымком, как человеком. «Иди, Дымок, помоги ему, за соболями погоняешься, а я займусь тем временем фотоохотой, буду ждать твоего возвращения».

Вернулся Александр через неделю, без собаки пришёл. Ушёл от него Дымок. Прямолинейной цепочкой следов ушёл точно на север. Через 2 дня в перекличке по рации узнали мы, что в соседнем северном угодьи притока реки Еловки неожиданно появилась неизвестная собака и как рапортовал охотник, появилась весьма кстати: его собаке Дамке требовался любовный партнёр и что|парочка, как видно, счастлива и на охоте удачлива.

Наступила весна и полетел Александр в Ключевской госпромхоз за добытых соболей получать деньги. И я очень просил его подробней узнать всё о Дымке. Здоров ли он и какова его теперь судьба.

Выполнил мой наказ Александр, и вот что дословно рассказал он, вернувшись с Ключей. 

«Сдох Дымок. Якобы у того охотника понесла Дамка красивых здоровых щенят, а сам Дымок оказался ненужным и его, как договаривались осенью вернули прежнему хозяину — сторожу аэропорта. Говорят, что больше недели, посаженный на цепь Дымок не ел, не пил и из конуры не выходил, да там и сдох по непонятным причинам».

Просто, буднично и спокойно, без всяких признаков видимого сожаления Александр так и выразился: «Сдох по непонятным причинам».

Судьбы людские

Повезло Ивану с пассажиром: сдружились как-то сразу несмотря на разницу в возрасте. Николай Иванович оказался собеседником эрудированным, много знал всевозможных историй и сам рассказчиком был превосходным.

К счастью, оказалось, что и едут-то они в одно и то же крымское направление: Николай Иванович в санаторий, а Иван к другу-земляку полечить поврежденную ногу в теплом мелководье Каркинитского залива. За долгую дорогу в поезде кажется всё уже самое интересное пересказал Николай Иванович. По уговору очередь теперь за собеседником. Да отнекиваться стал Иван, дескать рассказчик-то он неважный и сюжета выдающегося не припоминает. Но пристал Николай Иванович: «уговор дороже денег». Делать нечего и мало-помалу под ритмичный стук в длинной ночи потекла неспешно Иванова история.

Случилось это в безлюдной Кустанайской степи, посреди которой, на сотни километров вокруг только один я горемычный — армейский солдат со своей сломанной, с прицепом машиной, с шестью тяжеленными рельсами по 625 кг каждая. О-хо-хо… Уснул я за рулем, спал, пока не тряхнуло, да так, что вылетел лопнувший рессорный лист, разворо-жло стремянку… Теперь вот один среди голой целины, от дождя промокший, голодный. Гадай теперь: где, в какой стороне родная войсковая часть? Надо же, на ходу уснул… Куда рулил? Может и вовсе в обратную сторону ехал… от товарищей отстал… Вот она армейская служба: еще недавно в какой-то секретной передислокации тащились целый месяц в товарняках… думал, за границу везут, в разведке служить стану… Куда там! Раззевай рот-вытряхнули посреди степи… Замполит… толстый краснощёкий залез-таки на кабину… теперь как Ленин на броневике… Из распухших глаз ручьем слёзы текут… «Не стало, — кричит, — среди нас нашего любимого, нашего самого родного вождя всех народов, товарища Сталина! Не выпала нам великая честь еще теснее сплотиться…»

Суть митинга сводилась к тому, что выпала нам честь в кратчайший срок построить железную дорогу «Карпаты — Акмолинск».

Теперь вот стыну в этой степи, костёр нечем разжечь, дрожу в холодной кабине. О-хо-хо…

… И поневоле вспоминается мне мой родной благословенный Усть-Камчатск, где родился, крестился. Там всё просто, всё понятно, всё интересно. Уж если река, так и река — раздольная, живая, полноводная с рыбалкой, охотой. Если бары, так бары, рядом с которыми кровь стынет от яростного сопротивления океана и Камчатки-реки. По барам этим сам с победным азартом таскал кунгасы с рыбой на своём железном катере «К.Ж.» А о самом океане и говорить ничего не надо: всей жизни не хватит насладиться, насмотреться океанской стихией, на ее многотонные громады шипящих ревущих в непогоду исполинских волн. Но самым интересным для нас, молодых, были, конечно, завербованные с материка девчонки. Вырвавшись из беднейших областей России, они были готовы на всё, чтобы побольше заработать обещанных вербовщиком «длинных» рублей, потому и тряслись месяцами в товарных вагонах, укачивались до посинения в угольных бункерах грузовых судов… И вот он, наконец, Усть-Камчатский рыбзавод. Удивительно мне! Отстоять смену на рыбном конвейере в робах тяжелых, в резиновых сапогах большущих и таких же рукавицах, а потом, уму непостижимо, до самой ночи в туфельках, в ситчиках, припасенных с материка, как в последний раз закружиться в вальсовом вихре, прижаться хоть на мгновение к приглянувшемуся парню… Это ли не подвиг! Это ли не счастье отчаянное, часто на ходу сгораемое.

Здесь и познакомился с Машенькой с Урала. Приехала она на 3 месяца, но не заработала «золотых гор», да так и осталась со мной. 21 год уже дочурке моей, Лизоньке. Снарядили вот меня на «курорт», натолкали в новенький рюкзак рыбных деликатесов…

Но вернемся к рессорам и рельсам. Стемнело и стало мерещиться мне, что мерцает огонёк вдали, затем другой… Что бы это значило? Может кочевники там расположились… Обогреют небось, накормят… 0-хо-хо, знать бы, что ожидает меня впереди, какие приключения грядут… Всё ближе и ближе подхожу, и вижу, хуторок мазанных полуземлянок. Залаяла собака, а в крайней лачуге отворилась дверь, в проёме которой я увидел… белокурую, лет двадцати, девушку, которая большими испуганными глазами буквально впилась в меня, в мои погоны. Я поздоровался. «Извините за вторжение, говорю, сломалась машина у меня… ночь впереди, обогреться бы. Иваном меня зовут».

«Эльза, — представилась она. — А я-то подумала, что опять комендатура пожаловала. Никак не могу привыкнуть к этой процедуре. Каждый месяц отмечают нас репрессированных, выспрашивают что-то, а то и угрожают каторжными работами, если самовольно сменим место проживания. Кроме комендатуры к нам никто и не заглядывает, боятся наверное» — щебетала она, развешивая над печуркой мой насквозь промокший бушлат. «Немцы мы с Поволжья» — добавила она. О-хо-хо, к немцам попал — мелькнуло в голове. Однако быстро освоился, отогрелся в уютной избушке и вот что интересно: чем дальше, тем радостней становилось мне от этой заботливой, словоохотливой хозяюшки, глаз от которой отвести невозможно.

«Мне и восьми лет не было, — продолжала она, — когда нас с мамой насильно заталкивали в переполненный товарный вагон.. Это ужас какой-то! 24 часа на сборы… Крики, плач… Автоматчики с собаками… Папу моего, между прочим, председателя колхоза, коммуниста и того обвинили в пособничестве фашистам и угнали в Сибирь, на лесоповал… Ни слуху, ни духу от него. Поумирали, говорят, они там от голода, холода и непосильной работы…» Эльза отвернулась. Я подошел к ней, обнял вздрагивающие плечи «Успокойся, пожалуйста, не властны мы перед историей. Вот увидишь, изменится всё, несправедливость не может быть вечной…» «И мамы тоже не стало — надорвалась на целине… И я кашляю часто, лекарств нету…. может с лёгкими что-то у меня…» Эльза повернулась ко мне заплаканным лицом и… в каком-то порыве прижались друг к другу…

Козье молоко потом пили с самоиспеченным хлебом и уж ничего не говорили; просто смотрели друг на друга влюбленными глазами. «Господи! — думал я, — Много ли человеку надо для, пусть мимолетного, но счастья!» И то сказать, какое сокровище-то передо мной! Расцеловать скорее хочется милое, с правильными чертами тонкое лицо и эти нежные чувствительные губы и щечки бледненькие, вспыхнувшие теперь румянцем… Светлая Эльза, как младенчески чистая душа с покорной безмятежностью спала на моей руке и казалось мне, что во всей вселенной никто не посмел бы нарушить эту идиллию…

Потом видел её молящий взгляде просьбой никогда-никогда больше не приходить к ней, дабы, как она выразилась «не испортить, не растворить повторением единственный, но божеский дар душе и сердцу». Только и спросила на прощанье, как зовут мою камчатскую супругу.

Когда я подходил к своей сломанной машине, то сразу увидел солдат-слесарей и легковой ГАЗ-57. Отлегло от сердца: слаба Богу, сам старшина приехал, нашёл меня! Старшина — добрейшей души человек, которого уважали все за его доброту и справедливость.

«Где был?» — строго спросил он. «У немцев, товарищ старшина — приютили, обогрели… немцы.» Слукавить бы мне, соврать, но было уже поздно: таких страшных круглых глаз я еще не видел у старшины. Он оттащил меня в сторону и приставив к моему носу кулак, угрожающе зашептал: «Да ты знаешь ли с кем связался?! Знаешь ли ты что такое «особый отдел»?! С линии снимаю, будешь теперь возить ротного капитана, уж он-то не даст спуску.»

Так до самого дембеля и возил капитана. Вот и всё.

Иван замолчал надолго, ожидая реакции собеседника, но тот никак не реагировал. «Да спишь ли ты, Николай Иванович?» «О-хо-хо, — наконец отозвался он моей же приговоркой, — рассказ твой, что и говорить, интересен. Но понимаешь ли ты, что какой-то он неполный, не законченный что ли… Образно говоря: так и хочется дорисовать хорошую картинку до конца. Что стало с девушкой, какова её судьба ты не знаешь, однако, чует моё сердце, что ты, судя по рассказу, хотел бы это знать, а может и встретиться даже. Можно, конечно, сойти в том же Челябинске, а там рукой подать до Кустанайской области и лишних 3-4 дня не сделали бы тебе погоды, а душа бы точно успокоилась от неопределенности».

Умный, мудрый Николай Иванович как в воду глядит, читает его мысли. Но намеренно молчит Иван, ждет, чем закончится монолог.

«С другой стороны, — продолжал Николай Иванович, — 20 лет — большой срок. Вполне может статься, что красивая женщина, фамилию которой ты даже не знаешь, давным-давно забыла тот эпизод и живёт с семьей в каком-нибудь престижном районе Союза, а может и вовсе в самой Германии живёт и было бы нелепо разыскивать её в степи, которая исковеркала её жизнь. Ради чего искать? Ради бывшей случайной влюбленности, каких у каждого нормального человека десятки… А если найдешь, что скажешь ей: «Здравствуй, мол, проезжал мимо, вспомнил про тебя».

Добил-таки аргументами Николай Иванович, а может, намеренно «накалял» старый хитрец, таким образом жалея, оберегая меня хромого, неуравновешенного от лишних расстройств… Что было — быльём поросло и пусть прошлое останется тайной…

Но однажды утром не обнаружилось ни Ивана, ни его рюкзака. Николай Иванович к проводнику, исчез мол, попутчик. «Ха! Ещё ночью сошёл ваш Иван, в Челябинске. Странный какой-то пассажир: едет в одно место, выходит в другом… Только и сказал, что душа у него стонет».

Мается, мотается по степи неприкаянная душа, но тут же успокаивает, уговаривает себя на ходу: «Что ж тут такого? Ничего особенного и нет. Ну сошел и правильно сделал, развеюсь, подышу вольным воздухом. На знакомые места посмотрю: где служил, где жил, почему бы не посмотреть, не вспомнить. Отдохну на просторе день-другой и опять в путь…»

Но чем ближе подходил Иван к предполагаемому хуторку, тем скорее улетучивалось его напускное хладнокровие, тем шибче отстукивало в груди неизъяснимой тревогой. Оказалось и хуторка-то никакого нет: вместо него посёлок расположился справными домами и ровными улицами. Туда ли он попал? Вон старушка сидит на скамеечке, воззрилась на него. Спросил, не знает ли она некую Эльзу? «Какую Эльзу, — ответила старушка, — Фрезер, что ли? Так ведь умерла она, аккурат девять дней сегодня. На кладбище они уехали, там сам увидишь, на белой легковушке они поехали».

О-хо-хо… Недаром тревожилось. Не уточнил в растерянности, далеко ли до кладбища и кто они, на белой легковушке. Может, напутала чего-то бабушка? Но как бы то ни было — назад дороги нет. Вот уж и люди видны у могилы…

Но что это? На пути цветочек беленький на тонкой ножке трепещет. Как специально объявился. Один-одинёшенек от шквального ветра гнется, бьётся о твердую землю нежными лепестками… Обрадовался Иван цветку, выкопал аккуратно с корешками, на могилку понёс.

«Иван! Ну сколько можно ждать тебя? Иди уже!» — обратилась в его сторону белокурая, лет двадцати миловидная девушка.

«Эльза!» — прохрипело в груди ошеломленного Ивана. Да что это с ним! Вот она: живая, молоденькая, зовёт его, Ивана, с костылём, рюкзаком. С белым цветочком встречает, словно солдата с фронта… Но тут же, слава Богу, и мальчонка увидел, прошмыгнувшего рядом. Вон, оказывается, кого звали! О-хо-хо… отлегло от сердца.

«Здравствуйте! Извините, цветочек тоже хочу посадить. Иваном меня зовут»

«Спасибо за внимание. Маша, — отозвалась девушка, наливая в стакан водку. — Вот, помяните мою маму». 

Залпом, с жадностью опрокинул в себя водку Иван, как простую воду выпил. Однако унялось немного в груди, спокойней, раскованней сделалось на душе, поднял на Машеньку увлажненные глаза, встретились вопросительным взглядом. Выходит, настала пора представляться, а уж как получится, как отнесутся к нему — не столь важно.

«Иван Алексеевич я. С Камчатки… Мои Маша с Лизой снарядили вот в Крым на лечение. В пятьдесят третьем служил в этих местах и с… Эльзой встретился тогда же… Проехать мимо не смог…»

А дальше, похоже, нет необходимости описывать сложные чувства неожиданной встречи, чувства родства отца и дочери. Просто тесно сгрудились у могилки, наперебой в гости к себе звали, беленький цветочек поливали, обихаживали и до самого вечера говорили, говорили теперь уже близкие, родные.

790 просмотров