Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
1970-е. Первый памятник Ленину
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Глава 10. Охота

Когда наступила осень, подошло время подумать о зимней закуске. Как только мужчины гурьбой пришли с рыбной ловли, они снаряжались к охоте вверху, в горах, — охоте на дичь и медведей, горную живность. Первая забота — чтобы были подготовлены все лошади, которые резво и свободно носились по деревенским улицам и весь год кормились сами. Иногда, когда снег выпадал в необычайно больших количествах, они получали клок сена в виде помощи, но обычно им питания хватало. Это были лохматые, неухоженные, полудикие буяны и проказницы, но достаточно сесть на них верхом, чтобы с ними было ладно справиться. Довольно небольшие, но крупнее, чем пони, маньчжурской породы, выносливые, невероятно сильные, упрямые. Конюшня являлась для них неизвестной роскошью, а в работе их использовали лишь поздней осенью, когда выезжали на охоту. Их седлали кустарно сделанными, с высокими боковинами, деревянными седлами, куда подкладывали мягкую подушку, крепко перетянутую ремнями. Ими привязывали неимоверно огромные сидельные сумки, где помещались провизия и амуниция. Позади седла прикреплялась палатка и вместе с нею свернутый спальный мешок, ружье размещалось обычно на выставленных вперед коленях в отдельном чехле и так держалось в дороге. Или по тропинке, я бы сказала, ибо дорог как таковых на Камчатке не было. Единственное, что имелось, чтобы проехать верхом, — медвежьи тропы, протоптанные с незапамятных времен, узкие, глубокие и корявые.

Они петляли сквозь леса и снега и представляли большой риск при резкой езде, ибо никогда не просматривалось дно. Тропы были покрыты растительностью, и ездить верхом являлось и выгодой, и ущербом. Среди всего нагромождения иногда попадался лежащий старый, полусгнивший ствол дерева, о который лошади спотыкались, так что можно было свалиться и по уши в нем застрять и долго пролежать, пока не придешь в себя. Иногда можно наткнуться на огромный сук, топорщищийся так низко, что может отбросить тебя на бок глубоко под седло, так что ничего потом не соберешь. Иногда деревья торчат так часто, что перебрасываешь обе ноги через голову коня, чтобы не разбиться. И все это — сильным галопом или быстрой беспрерывной рысью. Лишь: эй-эй! Встречался временами такой набор местности, что ездоки едва волочились один за другим, и, как ни раскачивай седла глубоко вперед и назад, много раз приходилось падать за пару миль пути. Но все проходило спокойно и волнующе, и когда они спешивались днем, после двенадцати-тринадцати часов ходу, то не хотелось ничего другого, кроме как чтоб утреннее солнце так не блестело, — иначе пусть все пойдет прахом. По крайней мере, забывали и об опасности медведей. Потом становилось уже привычно.

Были и иные причины, что делали эту верховую езду особенно активной. Я имею в виду земных ос. Сядешь верхом, а они постепенно тебя облепляют. Можно ехать в тундре и видеть дорогу, возможно на пару миль перед собой, но постепенно становишься вялым и заботишься лишь о том, как бы быть внимательным перед стволами деревьев и иной чертовщиной. И как бы лошадь не взбесилась. Бросается в сторону в диком прыжке, встает на задние ноги, на передние, один раз всеми ногами виснет в воздухе, несется, как настоящая изысканная цирковая лошадь с дикого Запада, и проделывает все, чтобы сбросить седока со своей спины. Временами осы жужжат так, словно Оккупировали уши одного из коней. Седельные сумки развязываются и ударяют другого ездока по ноге, ружье стукается и скоблит третьего по коленке. Это, право, мало приятно, все равно, что стукнуть самого себя куском гипсовой штукатурки. Нет, это не смирное занятие — прогулка верхом на Камчатке, но спокойное.

У лошадей свои собственные идеи, у каждой — свои. Приходит ли, к примеру, время вытащить сигарету или бросить взгляд на окружающую местность и не вертеться, то может случиться, что животное, на котором ездят верхом, садится. Ну прямо как собака. Затем ложится. В Первый раз это кажется неописуемым. Если она без запала, достаточно потянуть повод, и она поворачивается, полностью, беззаботно, сидит ли сверху всадник или его нет.

Когда она за короткое время перебесится и ее не седлают, она всегда и мгновенно ложится. Когда нужно снова трогаться в путь, достаточно лишь сунуть ногу в стремя, и она вскакивает. Удобно, но чудно. Случается ли переходить реку (если достаточно глубоко), то лошади умеют плавать. Тогда приходится отдельно следовать на четвереньках на спальном мешке позади седла и, таким образом, сохранить сухими как ноги, так и тело. Веселые это животные и приятные! Когда они свободно бредут по пастбищу, то ведут себя как маленькие собачки, и им нравится лежать головой на твоих коленях и ласкаться. Некоторые бывают так привычны к охоте, что когда всадник вытащил ружье из седла и медведь попался на мушку, то лошадь сама поворачивается левой стороной, чтобы удобнее было расположиться. Выстрелы их не пугали ни разу.

Обычно охотники трогались в путь небольшими группами из трех-четырех человек и вели с собой дополнительно пару лошадей, чтобы грузить на них добычу. Они могли оставаться там три-четыре недели, в зависимости от охотничьей удачи и погоды, и когда они потом проходили с грохотом через деревню сильным галопом, то снова становились героями дня. Ребятня неслась, спотыкаясь, за кавалькадой, все мостки крылец заполнялись, и слухи за секунду начинали распространяться, дикие и невероятные  о сказочной добыче и опаснейших для жизни приключениях. На следующий день можно было видеть некоторые дома декорированными висящими тушами медведей, горных овец и диких уток, а запахи жареного знатно, важно и зажиточно разносились далеко по улице. После всего трофеи во множестве засаливались и замораживались, и зимняя закуска была обеспечена. И когда река начинает уже замерзать и первые снежные штормы ревут по тундре, в кладовках и погребах имелось уже к овечье мясо, и медвежатина, и утятина, и лососина. Тогда нет опасности умереть голодной смертью в первый же миг.

Однако самыми прекрасными были охотничьи поездки за дикими утками, гуменниками и лебедями по реке. Неделя, две недели, три — что делать, сколь угодно долго! Время на Камчатке ничего не значит. Ничего не значит подождать, а потому — ждут и не удивляются. Сергей брался согревать и кормить собак, Агапия поливала цветы, не было никого, кто бы чем-либо не занимался. С собой мы брали мешок с едой: рис и хлеб, картофель и сало. Ни в чем ином не было необходимости, ибо по пути нам доставалось какое хочешь мясо. У нас всегда находилась в готовности «batt» — длинная узкая байдарка, вырубленная из ствола тополя — и это удивительное судно четко скользило по воде. Шаткое и неустойчивое и полное злобы и чертовщины перед чужеземцем, но послушное, надежное и скорое, как молния, для того, кто однажды научился им управлять. Вверх по реке предстояло отталкиваться длинными жердями, и это пред-ставляло достаточную опасность, прежде чем научишься стоять прямо на узкой носовой или кормовой части корпуса, где хватало места лишь для двух ног в ширину. Было мудрено учиться ловко балансировать корпусом и длинным шестом, чтобы во всем своем великолепии не перевернуться и не упасть головой в воду.

На озере и по течению использовали двухлопастное весло и удобно садились в лодки на спальные мешки. Камчатка — река огромная. Она широкая и длинная и совершенно бурная местами, а растительность сползает вниз к самой воде: там не так отбрасывает течением и на месте образуется огромная крутая банка (Банка (мор.) — мель, отмель ) — на которой можно увидеть даже торчащую часть ноги мамонта, если глаза на месте. На самой же большой реке нет большого улова, но находятся бесчисленные извивающиеся небольшие рукава, которые сами по себе непосредственно в нее впадают и которых через пару миль нет и в помине. Материнское течение реки осталось где-то в стороне и течет лишь для собственного удовольствия. Это же — узкие протоки, как их тут называют. И гуси любят там бывать. Обычно мы совершали поездку вверх по реке, на два-три дня, не подстрелив ничего стоящего, чтобы рассказывать об этом, а потом двигались вниз по бесчисленным обходным путям с пикниками в приятных заливах. Достаточно лишь нескольких ленивых взмахов веслом тут и там, чтобы держать курс, а ружья и глаза — наготове, чтобы не упустить крякающих диких уток.

Вокруг — осень с теплыми золотыми деньками и таким чистым воздухом, что видно на мили и мили вперед, и, наконец, все казалось так близко, что будто бы достаточно лишь протянуть руку и коснешься белых горных изгибов вокруг горизонта. В полдень, когда начинал ощущаться голод, мы сходили на землю и бездельничали на солнце, пока потрескивал огонь и закипала вода для чая. А вечером, когда начинало смеркаться, мы разбивали лагерь на берегу, ставили палатки, принимались за приготовление еды, когда же все было готово, нам оставалось только улизнуть по зеленым скрытым местам, чтобы быть настороже. Гремели выстрелы, тяжелые туши шлепались вниз среди листвы — утки и дикие гуси, которым предстояло сделать нашу закуску для зимы более сносной. Когда охота кончалась и становилось уже почти темно, мы, спотыкаясь, двигались назад к лагерю, голодные и усталые.

К готовой кипе подносилась спичка, что хрустела в кулаке маленьким голубым осторожным пламенем, затем огонь разгорался, становился желтым, красным, и в воздухе разносился удивительный запах ладана. Это пахла кора одного сорта ивы, своеобразного для Камчатки, что распространяет благоухание, одновременно прелестное и слегка горькое, но со всей сладостью дикого поля в себе, всей его беспредельно тоскливой сильной сладостью.

Когда мы наедались, то подкладывали побольше дров в огонь, а сами растягивались на спине в траве и мирно отдыхали в ти-хой ночи и красоте. Одна за другой вспыхивали звезды, как маленькие золотистые цветки на черном дне, и шелково-белая вода отражала их так спокойно и ясно, что, казалось, есть нечто живое в звездном пространстве. Дикие утки пролетали мимо — с быстрыми свистящими взмахами крыльев. Время от времени можно было слышать, как гуменники крякали где-то высоко, на пути к югу. Но над всем этим вместе взятым, над полетом уток и над шумом диких гусей, над шуршащим звуком реки, что текла внизу, над потрескиванием красного огня как будто застыл воздух и трепетал, как какой-то странный тонкий звук колокольчика. И белые лебеди пели в ночи. Лебеди-кликуны. Днем можно было видеть плывущие по голубому небу снежные «облака» и так: же слышать их манящий клич. Но затем звук исчезал и утопал в других голосах дня. Но вечером, в тот момент, когда зажигались звезды и все замолкало, пространство снова наполнялось их песней. И так хорошо засыпалось под этот удивительный хор, будто бы сотканный из маленьких кристальных колокольчиков, и прекрасно спалось, в то время как луна медленно и тихо показывалась за вершиной Ключевского, далеко вдали, а огонь трещал все тише, с угасающей радостью.

Затем просыпаешься на рассвете и снова — кряканье диких уток, длинный день по стремительно текущей воде, где часы и мили скользят одинаково быстро, одинаково молчаливо и тихо, одинаково беззаботно.

Мне вспоминаются те путешествия, как самые прекрасные на свете. Извивающиеся притоки реки, что похожи на тонкие зеленые заросли, прибрежные деревья, что сплетаются густыми сводами, и свет — такой зеленый и нереальный, как в сновидениях. Внезапно они, протоки, выплескиваются в светло-голубые озера с белыми горными цепями, сверкающими на фоне всей зелени. Изредка трещит выстрел, и эхо раскатывается мощно и долго — затем снова ночная тишина, всплеск весла, одинокая птица, что поет свою маленькую печальную осенне-грустную мелодию, гусиный клин, что шумит над нашими головами.

Прекрасно было так. жить. Быть человеком.

546 просмотров