Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
2016-05-09 15-59-18 (24)
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Глава 12. Друзья

Так постепенно мы нашли себе многих друзей, которые обрушивались на нас в любое время суток. Вот пришел доктор, Александр Иванович. Запыхавшийся, улыбающийся и добродушный, он ступил в нашу маленькую кухоньку, поцеловал с поклоном руку и пронзил даже сердце пламенным взором своих маленьких смолистых глаз, неотразимых и чарующих, как всегда. Его смех грохотал, как небольшая вспышка на сопке-вулкане перед моим кухонным окном, его плотный голос шипел чуть астматически, но нежно. Он был таким, что ему не надо было даже разговаривать с той, кто был рожден женщиной, пусть даже ей было сто лет и она вызывала отвращение больше, чем кто-либо на земле: и без его ласкового голоса глаза обольстительно улыбались. Он всегда носил воротничок, всегда чистый, что было совершенно фантастическим для Камчатки, никогда не ходил и местной не грациозной обуви, что больше походила на неуклюжие мешки, оттягивающие ноги, чем на что-либо иное. Он носил галоши, выутюженные брюки, изысканный галстук и заколку, и у него были чистые руки и ногти, а когда он пил чай, то отставлял свой мизинец в суперэлегантной степени (и к тому же на пальце было кольцо с крупным рубином), на что просто почти невозможно было иногда смотреть. У него был респект, он говорил по-немецки, сказал, что может бегло говорить по-латински, но не знал, что означает «verbum sat» ( Капля долбит камень (лат.) или «gutta cavat» ( Умному довольно одного слова (лат.), так что не знаю, как это обстояло на самом деле. Впрочем, на французском он читал свободно, говорил, но никогда не брал у нас почитать какую-нибудь французскую книгу. Это ему наскучило, говорил он.

Во всяком случае, он имел понятие и о том и о сём. Бывал в Италии, видел Везувий. Я рада, что не нашлось какого-либо итальянца в пределах слышимости, когда он рассказывал о Везувии. Боюсь, что это была бы блеклая смертная минута для господина доктора Александра Ивановича Базеева. Он фактически напрашивался быть оплеванным, когда лишь подумывал о Везувии, каком-то столь жалком и убогом, каком-то столь абсолютно распаханном вдоль и поперек, как некий вулкан-карапуз по сравнению с Ключевской, что превосходит человеческие средства выражения при одной лишь попытке описать ее. С ним бывали в компаниях несколько немцев, и они, бедолаги, почти шкуру сдирали от восторга перед таким описанием. Он так хохотал над ними, так совершенно их осаживал, когда они начинали со своими wunderschoen (Удивительно (нем.) и skaant! ( Неправильная шв. транскрипция нем. schotn — прекрасно.) Он принимался клохтать, и глухо греметь, и трепетать всем своим огромным корпусом, только лишь подумав об этом. Мне помнится, что я иногда посматривала на него гордо и, полная благодарности, удивлялась про себя, что они не столкнули как-нибудь его самого в кратер. Мне кажется, что я бы это сделала. Как если бы я сама, в конце концов, видела Везувий и сказала бы кому-нибудь, что это всего лишь смехотворный карлик-вулкан. Я, право, не знаю, но думаю, что могла бы сделать ему маленький «пуфф».

Александр Иванович был во всяком случае действительно «лучом света» среди длинной, темной, со снежными штормами, зимы. Он ходил в деревне на «охоту» весьма деликатно, он, без сомнения, проделывал это, но домогался благосклонности серьезно и стенал от любви лишь к одной. Она, Анастасия Петровна, не принимала его твердо, но и не говорила твердого «нет». Она была молодой вдовой тридцати с небольшим лет, а ее дочери — шестнадцать. Историю Анастасии Петровны я расскажу позже, она довольно необычна, она была самая сумасшедшая, дикая, развеселая, маленькая из всех женщин, которую я когда-либо видела.

Доктор любил ее, очень старался не загнать в гроб свою экономку отглаживанием его брюк. Анастасия смеялась, и принимала те жертвоприношения, которые он оставлял у ее маленьких ног, но за его спиной она корчила ужасные гримасы, которые было способно скривить человеческое лицо. Иногда я полностью каменела от ее искусности в этой области и лишь пристально глядела, стоило доктору обернуться, чтобы посмотреть, на что я глазела столь окоченело, ее лицо каким-то волшебным образом вновь принимало обыденное выражение, и она улыбалась ему так неприкрыто, словно ангел. Он пытался прельстить ее всеми возможными способами, бедный Александр Иванович. Иногда он имел обыкновение заходить вечером к ней домой, и они играли в свободно интеллектуальную компанейскую игру, которая называлась, может быть, по-русски «лото». И если ему приходилось платить небольшие суммы, он кавалерски проигрывал, вынимал настоящий толстый, вызывающий доверие бумажник и очаровывал небрежными настоящими пачками кредиток. Русскими банкнотами, но больше японскими и американскими. Русские деньги теперь уже никто не принимает за границей. Можно быть так обманутым и попасть в заблуждение от них так многократно, что больше никому ни в чем не будешь доверять. Но японские и американские! Бескрайний респект перед ними.

Так что доктор знал, что делал, когда он вечер за вечером отсчитывал зарубежную валюту, вблизи своей возлюбленной. Анастасия была основательно бедна, Анастасия любила роскошь и веселье, тонкую изящную одежду. Как могла бы она устоять перед такими сокровищами! У него были также и золотые тонкие белые 20-ти рублевки, которые он вынимал из одного маленького мешочка и медленно складывал стопочкой прямо перед собой, будто в шутку, но всегда одним глазом поглядывая на Анастасию. Я сама никогда этого не видела, но Анастасия имела обыкновение заходить к нам домой и имитировала его очень изощренно. Нет, бедный Александр Иванович, было нелегко добиться Анастасии Петровны. Она флиртовала со всеми из наличных мужчин, насмехалась, гримасничала, танцевала, дразнила и оставалась божественно спокойной. Она покинула Камчатку, когда я пробыла там уже год, и доктор моментально отыскал себе новую красивую вдову, на которой в конце концов женился. Мой Бог, так много вздохов принес он в мою кухню!

Анастасия тоже относилась к тем, кто заходил к нам время от времени и которую можно было причислить к кругу домаш-них друзей. Она и ее дочь Вера Ивановна. Агапия же была «учреждением», так что ее я не считаю, она входила и выходила раз тридцать в день. И Сережа, разумеется. И Серафима, которая наблюдала с мостков своего крыльца и входила как выстрел, так быстро сообщала она нечто интересное. Был еще и Абдулла Селинофф, татарин, который жил в деревне довольно далеко, но никогда не проходил мимо нашего дома, чтобы не зайти. Абдулла — странный тип, длинный, худой, с черными угрюмыми глазами, с почти гладко выбритой головой, как последователь Магомета, и с таким лицом, что было и приятно и неприятно. В нем было что-то от бедуинов, я не могу объяснить, что именно, нечто невыразимо жестокое в его устах, когда они были закрыты. Нечто придавало боязнь, необъяснимо почему, нечто закрытое, мистическое, нечто дикое и опасное, будто бы он был наполовину хищным зверем. Чтобы преодолеть столь глубокое перед ним отвращение, я скорее выходила из комнаты, когда он приходил, чтобы поприветствовать, но постепенно я привыкла к нему, принимала его, даже когда бывала дома одна, становилась спокойнее с ним, лишь слегка запиналась с малоупотребительным русским словом. Когда он бывал в настроении, то подчеркнуто смеялся над всем тем, что меня пугало. Глаза его блестели, а рот становился как у бодрого и радостного мальчика с блестящими белыми зубами. Он был совершенно необычайно интеллигентен и умел рассказывать много и интересно, о чем бы то ни было.

До революции он был настоящим коммерсантом со своими складами и объездил всю Камчатку на своих собачьих упряжках. Был он также и богат, и еще, как память с тех времен, у него остался большой, добротно выстроенный дом. Теперь, собственно, никто не знал, на что он жил, но все знали, что ГПУ совсем специально присматривало за ним, и что он, вероятно, был очень внимателен, чтобы не попасть в затруднительное положение. Сам же он пожимал плечами всему вместе взятому, жил, как все другие в деревне, рыбалкой и совсем немного охотой, имел первоклассную собачью упряжку, на которой совершал таинственные поездки в Устье. Агапия, по крайней мере, говорила, что они были бескрайне таинственными. Я не знаю. Но ко мне он был добр и всегда заходил, когда у него бывало какое-либо особенное дело по возвращении из тех путешествий. Однажды я получила светло-голубую шпильку, чтобы быть более фривольной, чем я есть. Я же сама не более «фривольна», чем теленок. В другой раз я получила коробочку пудры, которую только одни мужчины могли бы разыскать каким-то образом.

Мы учили Абдуллу играть в бридж, и ему это удавалось без затруднения, ибо он был известен, как один из самых ловких картежников на Камчатке. Каждый субботний вечер после бани Абдулла приходил блестящий, свежевыбритый и чисто одетый, и мы играли. Хотя в Швеции и было принято разговаривать с дамами с обращением «aelskling» (Любимая, дорогая (при обращении) (шв.), фонет. — «элышаиш), и Абдулла находил это приятным, он не знал, что это означает, но полагал, что это было наше короткое обращение к женщине. Отчего он самым несказанным образом называл меня «эльшклинг», как только мы встречались. Как бы хорошо или плохо иногда мне не было, нельзя было удержаться хотя бы от слабой улыбки, когда Абдулла открывал дверь, вваливался и говорил:
— Страствитйе, эльшклинг. Как сторовйэ севоднйа?

У Абдуллы были определенного сорта инструменты, и в тече-ние года он оказал нам много хороших услуг. Он был по-своему щедр, если это приходило ему в голову, и импульсивен. Никогда не забуду один зимний вечер, когда он был у нас, и я начала сожалеть, что у меня нет каких-нибудь комнатных растений, чтобы в комнате было немного светлее. Он захохотал и посчитал, что я посмеялась, так что я в самом деле в заключение на него рассердилась. Он ушел, и мы почти уже собирались ложиться спать, на улице было двадцать восемь градусов мороза и темно, как в мешке. Внезапно постучали в наружную дверь, и мой муж встал и открыл. На пороге снаружи стоял Абдулла с превосходной цветущей фуксией. Он внес это в дверь и сказал, что «эльшклинг» должна это иметь и снова поспешил домой. Не было никакой оберточной бумаги, дорога же от его до нашего дома не была столь короткой, а на улице было двадцать восемь градусов мороза!
Милая бедная фуксийка! Ничего ей не помогло. Днем позже это была уже лишь черная слизистая масса, и я, заплакан им, проливала слезы над мужской опрометчивостью. Да, Абдулла, очень хотелось мне потом попытаться извинить тебя ради бедного замерзшего цветка.

О ком должна я рассказать далее? Да, безусловно — о Granau. Как же я размышляла над этим! Грюнау был литовцем и самым радостным, приятным, беззаботным во всей Сибири, не боюсь в этом поклясться. В молодости он был моряком и плавал по всем морям, он знал немного матросский английский, а когда он заходил, это было похоже на порывистый ветер с самого моря. Он ездил вниз к Устью и зарабатывал деньги на рыбе. Вдоль побережья были границы, ниже которых рыбный лов был запрещен, оттого, что лосось стоял там чересчур плотно, что было несправедливо позволять его вылавливать. Служащие рыбнадзора тарахтели вокруг на моторных лодках, чтобы следить за соблюдением закона, но чем сильнее была лодка и инспекторат, тем чаще случалось, что рыбацкие лодки заходили за запрещенную черту и вылавливали сачком лосось тысячами одним только единственным броском. Обычно авантюра удавалась, но в единичных случаях грешнику попадало крепко и он терял все — сеть, лодку и право на рыбную ловлю. И получал суровый штраф в придачу. Конечно, Грюнау поймали уже ранним летом и привезли по месту жительства в Ключи на попутной моторной лодке.
— Чиорт! — говорил он и качал головой. — Чиорт! Всо про-палл!

И так он снова качал головой, решительно вздыхал, и так откидывал затылок назад, и хохотал, что прокатывалось эхо.
— Ничево! Серовно идиотт помаленко!

Я не встречала другого живого человека, более похожего, чем он, на mr Micawbefa. Всегда полный надежды и заслуживаю-щий доверия, что-то в нем заставляло «turn up»( Взгляни, обернись (шв.)). Всегда, когда ситуация выглядела более чем отчаянная, он проявлял себя. Как все моряки, он ходил невероятно развинченной походкой и умел делать примерно все, что возможно сделать парой рук. Он умел коптить, класть печи, строил лодки, строил дома, вязал сети. Собственно, у него было сильное нерасположение к работе, но изредка он, быть может, «унижался» и хватался за что попало, чтобы добыть еду для дома. Он говорил всегда широко и повсюду о том, что он намеревался делать.
— Зимой я залягу и буду охотиться, — говаривал он и очень важно посматривал. Я знаю, это было жутко — охотиться на лисиц. Они скакали вокруг, что наши зайцы. Именно туда я и хотела зимой.
— Но достаточно ли у Вас собак, Павел Дмитриевич? — говаривал жестко кто-нибудь из нас.
— Собаки! — говаривал Грюнау. — Собаки! Чйорт! У меня четыре собаки. Одна парализованная, одна хромая, одна не потянет, но четвертая отличная! Ха-ха-ха! Я должен класть печь у Пахомофф, так он даст мне взаймы две собаки. Становится шесть. Я должен сплести весной сеть Анне Федоровне, — там возьму еще одну. Становится семь. А сейчас думаю спросить, не смог бы я оставить здесь виаска юкола (связка юколы) и взять взаймы одну собаку — становится восемь. Больше мне не нужно.

Вязка юколы — это пятьдесят сушеных и расколотых лососей для собачей еды. Но у нас есть больше, чем надо, и собак нам самим нужно иметь достаточно для долгого пути к ламутам.

Грюнау задумчиво огляделся.
— Вы поедете к ламутам? — спросил он миг спустя. — И я бы не против. Я ведь сам черт в охоте, У ламутов можно купить шкуры и заработать деньги, u-u-u-ursches (ужас) сколько денег.

«Ужас» было любимым выражением Грюнау, и он употреблял его в самых невероятных местах. Это произносилось всегда одним махом с глубоким звуком «оу» и означало неприкрытый, отвратительный. Я, по крайней мере, так полагаю, но никогда не встречала это ни в каком лексиконе, так что оно было, может быть, специфическим для Камчатки выражением. Во всяком случае оно употреблялось в этом значении, и Грюнау произносил его всегда своеобразно сердечным и глубоко прочувствованным образом. Когда же сейчас он внезапно отбросил свои гордые мечты о охотничьей добыче неизвестных доныне размеров, то было уже совершенно ясно, что ожидать от него. Всегда готовый к новым авантюрам, он предчувствовал дикие возможности в неизвестном.
— Но как же все-таки с собаками? — сказали мы. Это был путь опасный и бескрайне затруднительный. Но, может быть, у деревенских девок там, вверху, есть первоклассные собаки.
— Собаки! — Грюнау презрительно расхохотался. — С собаками всегда уладится. Можно и мне с вами?

Да, он наверняка последует вместе с нами. Мы же оплатим расходы по лоцману (проводник), так что он знал наверняка, что непременно пойдет с нами. Но сами мы никогда не были уверены, пойдет ли он? Он имел обыкновение болтать и разглагольствовать. Но ведь, правда, он в самом деле идет с нами!

Восемь в ряд жалких животных, таких худых, что спинной хребет выпирает через шерсть, и в такой упряжке, так перевя-занной веревками и лоскутами, что прямо дрожь пробивает, когда подумаешь о той пропасти, в которую мы будем окунаться вверх и сверху вниз!.. Но Грюнау сказал:
— Ничево! Идйотт помаленько!

И пошел это делать. Так спокойно. Чуть погодя он подошел за нами к лагерю, но с таким сияющим от радости видом, будто был обладателем самой чудесной на Камчатке собачьей упряжки. Он пользовался нашим мешком с едой и так нахваливал мою стряпню, что у меня даже и в планах не было попросить его самому заботиться о себе. И он часто оставался спать у нас, будто бы это было самое естественное дело в мире, и оснастил свою упряжку первоклассными ремнями, что мы взяли в резерв, и иногда брал взаймы одну юколу дополнительно, чтобы приободрить этим своих бедных собачьих скелетов. Иногда он становился мрачным к вечеру, когда выпадал слишком напряженный день. Тогда он вздыхал и говорил о жене и детях, и как было бы чудесно снова прийти домой.
Имя его жены было Dosa (Дося), что произносилось точно так же как наше шведское dosa (коробочка, шкатулка(шв.)), и она представляла собой лучшую: маленькая, круглая и румяная, с черными волосами и серо-коричневыми глазами. Агапия и Серафима говорили, что она была очень легко податлива, и все намекала на это. И доктор однажды попался, сказала Агапия, со значением подмигнув загадочным глазом. «У многих с ней было», — говорила она и подмигивала другим глазом. По правде сказать, и Грюнау имел обыкновение в угрюмый момент доверять мне тоже самое. Под Рождество, когда он расхрабрился от водки и не смог вынести некоторых женских уловок, он так навел лоск своей Досе, так, право, значительно, что она сбежала домой к своей «mamma» с неотвратимой периной под рукой. Но двенадцатилетняя дочь осталась при «рарра» Павле и держала его за руку, пока Дося постепенно не засеменила снова в дом и у всех установились мир, и радость, и покойное примирение.

Дося, впрочем, была недурной хозяйкой. Она поддерживала чистоту и опрятность в доме гораздо большую, чем обыкновенно камчадалы — такой она уродилась — и варила лучшую брагу в деревне. Брага — наименование крепкого напитка, который изготавливается из хлеба, хмеля, риса и сахара, и который после революции был запрещен. Напиток был на вкус такой мягкий, как взгляд ангельского ока, но действие его было ужасным. В особенности на следующий день. Нужен был русский желудок, чтобы выносить эту предательскую жидкость — мы, шведы, быстро научились приближаться к ней с крайней осторожностью. Всю дорогу к ламутам Грюнау говорил и мечтал ни о чем другом, как прийти домой и найти «стоящую на якоре», приготовленную брагу. Это ему обещала Дося при отправлении. Он говорил об этой браге так, что нам почти набегали слезы на глаза. И когда он на пустынном горном плато встретил какого-то ламута, который стремился вниз, к цивилизации, то Грюнау остановился и отписал Досе на клочке бумаги, что складывается треугольником и пересылается по адресу незапечатанным. Письмо он написал, чтобы лишь напомнить о браге.

Он оставил нас и тронулся домой на пару недель раньше, и последнее, что мы слышали из пустоши: «Брага!»

Бедняга Грюнау. Ему так «повезло» с этой обычной для него поездкой: Дося в тот же день, когда он их оставил, сломала себе ногу. Так что когда он пришел домой, Дося лежала на кровати. И что касается браги, о которой он мечтал в течение многих недель, ему не пришлось попробовать ни капли. Одна из взятых взаймы собак — лучшая — ночью отвязалась и отыскала лисью ногу, полную стрихнина, и с ней было покончено.

Где-то еще раньше зимой он разбросал в ловушки куски лисы и попалось несколько зверей. В придачу и одна собака. «Ничего не произошло», — сказал Грюнау. Только однажды пришла полиция и его схватили — в лице полицая Ивана Василича. Ему доложил один недруг, что был употреблен стрихнин, который строго запрещен и за что полагался высокий штраф. Вероятно, не найдется ни одного охотника, который бы не употреблял этот «хлеб» много раз в ходе зимы, но обычно это сходило им с рук.

Разумеется, Грюнау твердо и надежно попал в карцер, когда он триумфально двигался из леса домой с необычайно красивыми накрест лежащими лисицами в санях, полными «по уши» стрихнином. По видимости — запрет на охоту и строгий штраф.
— Ничего, — сказал Грюнау, — чертовски кропотливое дело
— охотиться. Никакого тебе ни отдыха, ни передышки, только бегай и соблюдай закон. Проклятые ловушки! Теперь остается идти на покой и греться среди тараканов и баб. Всегда все улаживается. Идиот помаленько!

506 просмотров