Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
начало 1980-х гг. Стадион
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Глава 13. Собаки

Когда говоришь о Камчатке и, прежде всего, когда думаешь о ней, то видишь перед своим внутренним взором столь много непохожих вещей. Это едва ли люди, это дымящиеся вулканы и белые озера, это могучие мощные реки и зеленые берега, взывающие белые лебединые стаи в голубизне и длинные, извилистые узкие тропы по бескрайней, тяжело заснеженной тундре. И по путям тянется санный поезд с собаками, в бесконечность.

Собаки. Думаю, что это именно они наиболее сильно врезаются в согласное чувство, что делает добрые сердца немного нежнее, чувствительнее и теплее от своего рода благодарности. Что там наши мужчины без собак, когда наступает длинная холодная темная зима и все мертво и замерзло! Лошадей использовать нельзя, они слишком тяжелы. Снег лежит слишком глубоко, а дорог нет никаких и тем более — никакой возможности добраться до крупного зверя по длинным пустынным путям, где можно неделями и месяцами не встретить человека, не увидеть человеческого жилища.

Собаки — это спасение. Они столь легки, что лыжня удерживает их вес, они также до невероятности быстры и выносливы, их пища помещается в санях, достаточная на недели — сушеная лососина легка и не занимает много места — они закапываются в снег и спят тепло и хорошо, им никогда не холодно. Они тянут и тяжелый воз, они выдерживают все лишения и все напряжение во всей своей дикости, еще с волчьей кровью в жилах. В каждой маленькой деревне по всей Камчатке есть дворы прямо перед домами, полные собаками, и всегда слышатся собачье тявканье и лай, и круглый год разносится вой собак.

Перед нашим маленьким домом у нас было двадцать четыре собаки. Двадцать пять, если совсем правильно сосчитать, но одной собакой больше или меньше — это там не имело никакого значения. Двадцать пятой был один щенок, сука из породы нартовых, и мы ждали целую кучу от Краски, как ее звали. Она была дорогая — два охотничьих ножа, много метров стальной проволоки для заячьих силков и две катушки белых ниток номер сорок. Это, быть может, не стоило столь много для шведских условий, может быть, самое большее в соотношении 2:50, но для Камчатки это было совершенно головокружительно. Пара метров стальной проволоки туда-сюда не оценивались, когда никто не доставлял никакой стальной проволоки, а зайцы часто скакали в лесах. Так что Краска была дорогой и красивой, и двадцать пятая собака была сосчитана.

Остальные были старые, проверенные, обветренные,— добрая компания: хитрые, как само зло, стоит им понять, что их отрывают от скучающего безделья на работу; но быстрые, как ветер, сколько им позволяет состояние снежного пути. И белая тундра простирается и манит в свете луны или солнца. В особенности — в лунном свете. Тогда они бегут как одержимые, слегка боязливые от своих собственных теней и совершенной ночной тишины, слегка тронутые голубым мерцанием пространства. Быть может, это было лишь удовольствие жизни, которое поднималось в мертвом сиянии и заставляло их лететь как неутомимых призраков. Было прекрасно и замечательно там быть. Холодной выглядела эта «кровать», молчаливой, как в умерших землях, слегка скрипучей от оснастки саней, что скользили по узкой лазурной лыжне. Далеко вдали фантастические цепочки высоких до небес зажженных вулканов.

Словно вьющаяся змея, следует длинная собачья упряжка изгибом санной дороги, и сам человек сидит одетый с головы до ног в чистые меха, с тормозным рычагом в руке и наверняка не задумывается ни о каких мировых проблемах. Лишь сидит там, и извивается с поворотами упряжки, и не слышит ничего, кроме тяжелого дыхания собак и сопутствующего скрипа саней, между тем как вся красота вокруг как будто сама в нем, наполняет его тишиной ночи и тенью слабого трепета перед всем, к чему приближается, чувствуешь себя в особом роде как из каменного века. И язычником. Как будто не нашел себе ничего другого на земле, чем это дикое поле, эти полудикие животные, которые насильно поддались укрощению человеком.

Казалось, вроде бы человек только что вылез из пещеры, и был на пути к другой. И не так уж давно. И едва ли во всем окружении было нечто отличное от каменных веков. В упряжке не было ни гвоздя, лишь ива и ремни, грузом была рыба для собак, а в продовольственном мешке — копченая рыба и горная баранина. С головы до ног одеты в кожи, изнутри и снаружи, и сбруя, и постромки были из недубленой кожи тюленя, подобной тяговому канату, бечеве. Иными словами, из каменного века. Пещерное снаряжение из пещеры человека в диком поле. Когда мы останавливались, разжигали в лесу костер и поджаривали на раскаленных углях мясо и рыбу, нам приходилось раскатывать наши спальные мешки из медвежьей кожи или из чистого меха, и мы вползали в них со звездами, как крышей над головой, и луной, как фонарем. Или могли пойти вечером к ламутам и получить ужин из полусырого мяса в деревянном корыте. Мясо капало по пальцам и подбородку, и непостижимые хриплые гортанные звуки пробивались изо ртов. А вокруг снаружи расстилалась белая молчаливая тундра и черный лес, трепещущий в голубом лунном свете.

О, да — где-то далеко-далеко от двадцатого столетия, на тысячелетия. Тосковалось ли по нем? Нет, едва ли. Разве медведю чудно жить там, где никогда не проходит поезд, где не остается следов колес автомобиля, где единственный встречный — тяжело ступающий из леса зверь. Вскоре понимаешь, что вполне неплохо живется без всего того, что ранее тебе было так необходимо. Умираешь, когда только хочется родиться, взбиваешь подушки из лебяжьего пуха, а пол покрываешь медвежьими шкурами, дрова набираешь в лесу, а из кожи изготавливаешь одежду. Это было так просто, так верно.

Не слишком много думали, работали без каких-либо проблем, ну, может, нужно было побеспокоиться о том, что на этот раз может не хватить дрожжей, чтобы приготовить, что жар в печи может угаснуть под медвежьими кожами и лососиной, что из вулканов может посыпаться дождь из пепла и перепачкать белье, что повесили сушить, что собаки-проводники не смогут снова подняться на поврежденные ноги. Таковы были дела и об этом нужно было задумываться. Снился сон, что не придут на помощь предзнаменования Freudа (Фрейд Зигмунд — немецкий психолог) и обнаружатся кошмарные, страшные и ужасные комплексы. Нет, человек говорит: «Ночью мне приснился маленький ребенок, так это означает, что сегодня все у нас не так».

Жизнь становится простой и не закомплексованной, если живешь слегка в каменном веке.

Собаки привязывались на поле двойными ремнями. Колья для ремней отстояли столь далеко, что ни одна собака не достигала другой, так как они никогда бы не держались мирно в своей цепочке. Иначе они бесились, дичали и дрались до крови, независимо от того, что все нартовые собаки кастрировались и носили женские имена. Камчатские собаки весьма похожи на лапландских, но гораздо крупнее и более грубые. У большинства нет, вероятно, волчьей крови в жилах, но необходимо заметить, что не получится упряжки, где волк слишком близок как праотец. Тогда они становятся опасными. У человека, которого затравят, и он окажется посредине их, нет больших шансов уйти живым, и я знаю не одного, который в самую последнюю минуту обязан был товарищу тем, что смог выбраться оттуда и обойтись лишь кроватью и шрамами по всему телу. Дикие животные!

Если есть что-либо, от чего я желала бы уберечься, так это быть стерилизованной, как нартовая собака на Камчатке. Волк или не волк среди моих предков, но я совершенно уверена, что это сделало бы меня несчастной, этим бы сразила навзничь и моего мужа и всех домашних в пределах досягаемости. Я бы кусалась и царапалась, все ломала бы и дралась, сколько было мочи, и если бы мне самой предстояла смерть, то я была бы счастлива, что хотя бы лишь однажды перед смертью позволила себе отступить. Они жаждали нечеловеческого, они нечеловечески и несправедливо карали. Кормили их еле-еле так скудно, что им лишь едва хватало сил работать, но всё-таки больше, чем ничего вовсе. Их били по оцепеневшей лапе цепями, и ремнями, и палками, и чем только попало, а когда одна лапа оживала, принимались за другую.

Шесть месяцев в году у собак была суровая и беспрерывная работа — тащить груженые сани по дорожным и бездорожным тропам, они получали удар за ударом, как только сваливались от усталости, чтобы они снова поднимались и продолжали трудиться. Также совсем обычно было плохо и с их едой, ибо их господа работали никак не больше, чем это было уж абсолютно необходимо летом, и сушили наименьшее возможное количество лосося в корм собакам для зимней надобности.

Когда же приходит весна, их привязывают еще суровее, чем зимой, — собаку, которая свободно летом бегает и проказничает в саду и на картофельном поле, отстреливают без разговоров, а так как нартовая собака есть дикий зверь, то он должен быть крепко привязан к столбу коновязи. И где бы их потом ни держали, посреди грязи, и нечистот, и вонючих рыбьих отбросом с кашеобразными комочками в корыте, все равно выпадает снег, вновь приходит конец свежей рыбе, урезаются и экономятся пайки, начинается борьба за насущную сушеную рыбью половинку, снова они на не твердых ногах, что онемели за долгий летний покой.

Если даже находится среди них собака в легком настроении, молодая и с остатками радости к жизни, то первые приятные деньки эти переносится немного легче, и неистово, и галопом, до тех пор, пока толстый кожаный ремень так немилосердно не будет ударять и ударять, пока впредь не выбьет всю веселость, и останется лишь одно угрюмое, изнемогающее, с тяжелым дыханием, несчастное животное, которое никогда не получает ласки, мягкого слова дружеским голосом, лишь жестокие удары. Приблизится чужая собака, она либо сжимается робко и пугливо, как перед ударом, или бросается такой же разъяренной на другую — с разинутыми пастями, ударом на удар. И если встречает на улице запряженные сани или они тебя обгоняют, то безопаснее всего проворно отскочить в сторону, иначе рискуешь мимоходом попасть на больничную койку. Нет, им приходится нелегко, нартовым собакам на Камчатке.

Кроме наших собственных, разумеется! Они не желали человеку какого-либо зла и виляли хвостами и «опоясывались» вокруг каждого. Когда мы их купили, они были как все другие собаки, боязливо уползающие, если к ним приблизишься, готовые, что их схватят, если выпадет кому-либо возможность, и ворчащие, с поднятыми лапами, если повернешься к ним спиной. Это была буйная коллекция, мы приобрели две новые упряжки, и собаки — слава богу, они не были еще у своих прежних хозяев, где им могли привить различные пороки — они как бы воскресли от чересчур жесткого неистовства после ремня на пруте.

Бедные животные! Они не настораживали уши, когда мы разговаривали с ними слегка дружески по-шведски, как это происходит с собаками дома, а когда мы похлопывали их, они уползали прочь. Но с ними ничего не случалось, они никогда не получали какого—либо неожиданного удара от новых хозяев. И постепенно их ворчание пропало. Вместо того, чтобы убираться прочь так далеко, насколько позволяла цепь, когда к ним при-ближались, они выпрыгивали к тому, насколько длина той же цепи позволяла. По утрам радостно скулили, а через год большая часть из них ощенила всю коллекцию — подскакивающие, тявкающие и лающие, готовые к игре и шалостям, стоит только никогда не лениться уделять им немного времени.

Народ останавливался на улице и хохотал, когда они видели, как мы каждый день проделывали «круг почета». Они не могли понять, что можно говорить собаке иное, чем орать, и предсказывали страшные и ужасные вещи: собаки испортятся и развратятся, если с ними по-приятельски; из них не выйдет ничего, кроме барахла; если их пустить по снежной дороге, они будут проделывать что захотят. Но посмотрите — как бы не так! Когда выпал снег, мы зашумели—заспешили одинаково громко, пусть даже и уж не торопились, как все другие упряжки, но стоило нагруженным доверху нартам вернуться домой, привезенная нами куча оказалась большей, чем у других односельчан. Бывало, настоящая взбучка постигала тогда некоторых.

Управлять собачьей упряжкой — это совершенно напряженный спорт и вовсе не легкий, прежде чем научишься всем тонкостям. Прежде всего, сама упряжь на всех животных, которой они привязываются, и это может быть достаточно трудным делом, когда на дворе тридцать градусов мороза, а надо работать без рукавиц. Продольно раскладывается длинный тяговой канат и начинают растягивать и снаряжать. Самых ленивых и хитрых животных ставили как можно ближе к саням, так можно держать их в строгости и упражнять хозяйское замечание и порицание в пути, не останавливая без надобности всю упряжку, чтобы раздать наказание. Впрочем, они вполне понимали, что лучше исправно трудиться на том месте, где их поставили — так что обычно они вели себя послушно. После этого запрягались другие пары по обе стороны тягового каната и, наконец, собака— foerer (лидер, вожак)— гордость упряжки и самый важный номер, первая в ряду, надежный товарищ впереди тебя. Итак, — теперь все готово. Все упакованное в санях накрыто покрывалом — tjumm (чум) — и крест-накрест перетянуто ремнями, чтобы ничего не могло рассыпаться или развалиться при возможном перевороте саней. Туда нужно сложить и спальные мешки, они должны быть мягкими и удобными. Сани низкие и легкие сами по себе, сделанные гениально, с виду возвышаются вроде бы высоко, но если рассмотреть поближе, когда весь груз собран, то это не что иное как обыкновенная лодка — и по высоте, и по весу. Затем в правую руку берется тормозной шест, в левую — толстый ремень, обвитый вокруг предплечья так, чтобы не выпал, ибо это слегка «смертельно», рискованно для нарт, когда они выскакивают из снега — тогда кричат: «Nocka!» (Ну-ка!) изо всей силы своих легких. Собаки бросаются вперед в упряжке, кучер соскакивает на небольшое расстояние, чтобы убедиться, что все в порядке со скольжением по лыжне, а затем уже окончательно усаживается.

Через пять минут езда спала до нормального, но мучительно тихого хода, не позже двух часов пополудни одна из собак застряла. Остальные не смогли вырваться даже на немножко, тогда остол воткнули глубоко в лыжню и весь экипаж стал. Если семь или девять собак выбьются из сил, то даже самая слабая рука не поднимется понукать их кривой палкой с железным заостренным наконечником. Если человек опытный, то сможет выпрямить резкий, крутой поворот и все хорошо уладится. Если собака, которая вызвала остановку, подаст признак, что переусердствовала, каюр соскакивает и одновременно кричит свое «ну-ка!», может повести нарты со стороны, чтобы очистить полоз саней, ибо они тотчас же начинают застревать, может обернуть их на сторону и соскрести налипшее ножом, который висит у него в ножнах в хвосте повозки.

Как только возница успешно вывел полоз из опасного положения, он снова вскакивает и пускает карты в полный ход до следующей остановки, что может произойти через минуту или самое большее две. Другая собака еле тащится до тех пор, пока каюр не решает остановить всех вместе, тогда и она получает немного покоя и отдыха. В то время, как каюр выжидает, собаки обычно запутываются в упряжи и тяговых канатах, прямо превращают все в одну кашу. Тогда каюр втыкает остол в землю прямо перед санями и фиксирует ремни как «в пяльцы» — крепко в дужку, что проходит с одной стороны на другую, подле места дня сиденья. Он выходит и пробует внести порядок в моток из ремней. Один из них он пропускает над средним канатом, другой скрывает внизу, третий вертит во все стороны до тех пор, пока освободит всю упряжь, между тем как все время держит собаку крепко за ошейник, иначе она убежит прямо домой, — каких-нибудь пятьдесят миль для нее чепуха. Наконец, приведя все в порядок, идет назад к нартам, вытаскивает тормозной шест, чуть пережидает и кричит: «Ну-ка!» Снова в путь с поворотом мимо «грязного» места. Минута, или самое большее две, — следующая собака застревает. Та же самая работа, та же путаница. Восемь раз это повторяется в первые полчаса, в случае если у нас восемь собак, десять — это уже слишком.

Может быть тридцать пять градусов мороза, может быть (как нам кажется) все семьдесят пять, — через полчаса уже так тепло, так неистово, так дико, так рискованно опасно, что не имеет смысла даже и пытаться однажды описать все это.

Все события, наконец, имеют свое завершение, и, когда перенесешь там эти полчаса, наступает ровный спокойный непрерывный ритм жизни. Лишь бы собаки были в порядке — свободно можно проезжать двенадцать-пятнадцать миль в день, не переутомляя их. В среднем обычный дневной марш-бросок — десять (шв. миля равна 10км).

Самое опасное — встретить на пути другую собачью упряжку. Тогда собака-вожак показывает, на что способна. Каюр издает странный и своеобразный «ссорящийся» гортанный звук, который означает: «Влево!» — на собачьем языке. И тогда вожак моментально бросается с дороги и таким образом тащит всех сотоварищей за собой, что не всегда так легко, ибо собаки обычно становятся как бешеные, когда встречают чужую упряжку, и хотят познакомиться, и подраться. Но если у каюра первоклассный вожак, все собачьи дрязги ни к чему не приводят, и каюр сам в силах повернуть нарты влево. Когда собаки таким образом расходятся между собой, обе упряжки останавливаются прямо напротив и обмениваются приветствиями. Всегда. Неважно, что, может быть, они никогда не виделись и не увидят больше друг друга, — просто по-другому не может быть и речи.

Останавливаются, приветствуют, болтают о дороге и собаках, сообщают новости, закуривают по сигарете. И продолжают путь дальше, осмысливая целую кучу малых новостей. На Камчатке новости распространяются по всей территории со скоростью совершенно невероятной. Фантастическое же в этом деле и то, как это передается дальше, всегда сбито и сумбурно. Так что, когда болтовня, услышанная в северной Камчатке, достигает южной, и наоборот, никто не в силах выяснить маленькое зерно истины.
Встречаться упряжками и достаточно тягостно, это я знаю. Однажды, это была моя первая поездка на собачьей упряжке как самостоятельного каюра, я встретила сразу же за деревней большой воз с сеном, который нужно было миновать. На ходу спрыгнула и побежала возле, оцарапалась при команде «влево» и что было сил принялась за нарты. Но применила неправильный прием, и нарты не отошли достаточно в сторону. Воз с сеном опрокинулся на меня, и я успела лишь ухватиться за низ саней и заскользила на животе. Другие сани мчались на хорошей скорости, и мои собаки что было мочи пустились бежать, чтобы тех догнать. Я закричала: «Стой, стой!», — но это их ни капельки не смутило, чего они в конце концов никогда не делали, когда бывали отдохнувшими.

В такое вот положение я попала. Меня понесло по камням и кустам, но я не отпускала рук и не переставала волочиться, ибо, может быть, никогда более не увидела бы снова своей упряжки. Я провисела так больше километра и когда мы, наконец, натолкнулись на другие сани и я смогла подняться и встать на ноги, моя из чистой кожи шуба была прямо отрезана по фасаду. Я была ужасно расстроена, но не было более упрямого каюра, чем я. Да, случилось, что один мой знакомый тащился «на буксире» более одной мили вверху в горах, равносильно было тащить смерть за собой. Там путь пролегал через горные сосны и камни, и когда он, в конце концов, перевернул сани и остановил их, то остался совершенно голым, а кожа кровоточила и обнажилась. Так что не так просто, как может показаться, обслуживать собачью упряжку. Но фантастически забавно.

В Ключах свыше тысячи собак, и хочу заметить, что если ты нервничаешь, то без размышлений нужно усесться с ними рядом. Это отнимает лишь минуту в день, которая не заполнена по утрам — это и воспитание, и плач. Щенки скулят в поднебесье, Упряжные* собаки бранятся на каждую, от столба до столба, стоит только что—либо сделать, а иногда все сходятся в неистовом лае на одного сотоварища, которому каким-либо образом с трудом удалось освободиться, и он бродит вокруг гордыми и свободными шагами.

Когда наступают сумерки, начинается настоящая собачья жизнь! Что маленький дневной звук против этих, что свирепствуют и бушуют, когда подкрадываются сумерки, а затем продолжаются с долгими промежутками целую ночь напролет! Я никогда не забуду первые недели. Я просыпалась в таком сильном страхе, что возле было нечто, которое могло меня схватить, стоит пошевелиться. Какой-то ужас, кошмар! Этот вой — словно хор несчастных душ, чей шум все усиливается и усиливается, пока наконец не сожмешься под свирепой силой. Можно лежать иногда в своей постели и слышать, как это начинается в деревне. Одна единственная собака высунула нос к звездам — и как будто потянулся длинный всхлипывающий вздох, лишь один, но теперь он усиливается и переходит в дикий растянутый лай, который начинает понижаться, чтобы затем постепенно подняться в тончайший фальцет. Ближайшие сотоварищи подстраиваются, собаки во дворе поблизости откидывают головы назад и вступают в хор, и уже нельзя сосчитать, сколько упряжек поют вместе.

От тончайшего pianissimo концерт распухает и вздувается до forte, fortissimo, crescendo*, а когда и наши собственные собаки обнаруживают свои голоса, тогда это бывал уже ураган раскатистых звуков. Это было нечто ужасное и кошмарное, неумолимое и неотвратимое; там, в глотках, было отчаяние, скорбь-печаль, стенания — все такое беспредельное, что хочется вскочить и помочь, если только можешь. Так и замолкает все в том же самом такте, как и начиналось, и расходится по другим концам деревни с последним всхлипывающим звуком. На этот раз концерт закончен, но через пару часов все происходит снова.

Но откуда эта мука в этом собачьем таинстве, в этой песне из тысячи глоток? Что в них такое происходит, когда они жалуются так дико и покинуто в темное ночное небо? Есть ли у них волчья кровь, что страстно желает добычи и крови в белой-белой тундре? Или это генерации нартовых собак, что выкликивают весь этот ужас, который они ощущают и что им знаком, все эти жестокие побежденные страдания, что жестокие господа (хозяева) вымещают на них? Вероятно, можно лишь радоваться, что ничего не понимаешь.

554 просмотров