Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
брусника
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Глава 14. Серафима уходит от своего мужа

Однажды в начале весны Серафима мне сказала: — Я решилась, Елизавета Даниловна. Сегодня я ухожу от Федора Трифоновича.
— Уходишь? — переспросила я, слегка удивленная. — Как так уходишь?
— Навсегда, Елизавета Даниловна.

Было нечто дикое во взгляде Серафимы, а на лице ее был отпечаток бледной, почти ужасной решительности. Я все же заметила, что она была будто чуть более оживленной в последние дни, но у меня было столь много дел, что я даже и не задумалась над этим. Я сказала Серафиме, что у меня нет времени сейчас ее слушать, но все же приготовилась ее выслушать.
— Что он теперь натворил? — спросила я, вовсе не горящая от интереса, охватившего меня, но все-таки с достаточным любопытством, чтобы отвлечь Серафиму от бесконечного, взволнованного и возмущенного нытья по выстраданной муке. Федор Трифонович Брагин был скотина, негодяй, «щудой челла-вэкк» до такой степени, что Серафима даже и не смогла мне Описать, насколько он был отвратителен, в конце концов для этого не нашлось слова в русском языке, а какого-либо другого она, к сожалению, не знала.
— Что же он сделал? — спросила я и подтолкнула банку с табаком и сигаретную бумагу к Серафиме, которая осела прямо напротив меня, по другую сторону кухонного стола.
— Сделал! — прошипела Серафима, ловко скрутила свою папиросу, крепко смочила бумагу языком и зажгла спичку. — Сделал!

Она раздумывала один миг, прежде чем «сняться со швартовов», сделала пару глубоких затяжек, чтобы подкрепить себя и начала.

Он был piano (тихо. — Итал.) в течение трех дней. В первый день он был словно жаворонок, и танцевал, и пел. На другой день он начал приходить в плохое настроение и внезапно принялся сжигать все свои рубашки в печке, так же и чудесную тонкую, вышитую по-малороссийски, в которой он работал многие недели. Это он сделал, когда она сказала, что лучше бы он ушел и сделал бы «чго-то», чем сидеть и звенеть на балалайке piano. Тогда он схватил рубашки и швырнул их со злобой в печку, сказав, что их всегда хватит, чтобы вскипятить воду для чая. В конце концов она не выдержала и начала плакать. Он ушел на целую ночь, и она не хотела думать, где он пропадает. А вчера, только на третий день, она со всем дружелюбием сказала ему несколько слов выговора, так он так жестко схватил ее за руку, что у нее остался синяк, и заорал на нее, чтобы замолчала, иначе он ей так задаст, что она кричать будет. А сам уселся снова
играть на балалайке! Слышала ли Елизавета Даниловна что-либо подобное?
— Никогда, — ответила я. Вообще-то, у них было обыкновением бить прутом своих баб, когда они перепьют водки, так что аж скрипело при этом. Но никогда я не слышала, чтобы они лишь пели и играли, к тому же Серафимин Федор Трифонович крайне редко бывает piano. Он ведь работает больше всех в деревне, и чаще всего добрый, милый и приятный. Сегодня водка закончится, и он снова скоро будет прежним.
— Нет, — сказала Серафима мрачно. — Я ухожу. И даже если он меня попросит на коленях, то все равно не вернусь назад!
— Глупости! — сказала я уверенно. Но Серафима стояла твердо. Она ему покажет, Федору Трифоновичу! И она понеслась из дверей через улицу к себе. И в самом деле! Десять минут спустя она тронулась в путь по направлению к деревне с периной под одной рукой и своей кошкой под другой! Серафима была подружкой безопасных зверьков — она очень боялась смерти и в спешке убегала, если к ней приближалась смирная корова. «Вот как, — подумала я, — неужели она, наконец, не выдержала? Глупая жизнь!»
Через час показался Брагин и стал в дверях с глупым выражением, не совсем проснувшийся и слегка «вчерашний».
— Серафима! — широко разинул он рот. — Серафима! Чай!
Но никакая Серафима не отвечала и он снова засеменил вовнутрь, потрясывая головой. «Ах ты! — подумала я со злорадным предчувствием, — быть может, Серафима, в конце концов, не была такой глупой. И рубашки, наверное, кончились, что там лежали».
Но, конечно же, Серафима была глупа. Два дня спустя она снова воротилась домой со своей кошкой и своей периной, и я совершенно уверена, что Брагин никогда даже и не опускался на колени и не умолял ее, чтобы она во имя Святой Мадонны снова вернулась к его раскаивающейся, но верной груди. О нет, все было как обычно. Стало скучно далее жить приютившись; те, у кого она была, никогда не были такими уж добрыми друзьями, а раз это так, то лишний едок никогда не будет «добро пожаловать», тем более на длительное и неопределенное время. Так, Серафима снова приползла домой к своему Федору, который, наконец, тем временем признался мне, что ему было скучно есть одному.

Сразу же после «необдуманного поступка» хозяева уезжали в Устье, чтобы наловить рыбы для консервного завода, а с нами они были неразлучными друзьями. Я сама помогла им спуститься вниз к лодке с различным движимым имуществом, в котором они нуждались при летнем пребывании в палатке. Среди прочего был и кот. Кошки — должна была я сказать, потому что животное появилось с четырьмя котятами, и Серафима, разумеется, не решилась утопить ни одного, хотя Фёдор и считал, что это слишком много — пять кошек сразу. И сейчас ей пришлось брать с собой в Устье все барахло в одном мешке и делить палатку с ними. Ujiamej! (ой-ёй-ёй) Я ей сказала, что она непоправимо сумасшедшая, но она ответила, что я не понимаю её чувств к животным. Я посчитала, что тут ничего не поделаешь. Во всяком случае я сама отнесла мешок вниз, к лодке. Позднее летом я приветствовала её в палатке в Устье, и там было прекрасно, приятно и уютно, потому что Серафима была prima «chasaika» (первоклассная хозяйка). Котята сновали по коленям с пониманием того, что по ним затосковались, но были очаровательны, а я держалась Серафимой. Она мне доверила, что Фёдор был поистине милым и добрым и что заработал «толстые» деньги на рыбе. Было радостно и весело. Так постепенно пришла осень, и наша обезлюдевшая деревня снова начала заполняться — во всех смыслах этого слова. Только Серафима и Фёдор Трифонович заставляли себя ждать. Было поистине пусто и жутко с вечно затворенным домом через дорогу, никаких цветущих Kristilblodsdropp (капли крови Христа, название цветов (шв.)) в окне, никаких жизнерадостных звуков балалайки, никакого жаждущего новостей образа Серафимы. Но, наконец, наступил день, когда они появились. Я с трудом различила их с узлами в дверях и обрадовалась всему новому, что предстояло услышать из Устья из самых первых рук. Я знала, что не смогу долго выдержать, и, когда Серафима зашла к нам, из воды для чая уже шёл полный пар. Но что-то было не так, это я сразу же заметила. И чуть позже, после всех обыкновенных «туда-сюда», оно пришло. Точно те же самые слова, что и весной:
— Я решилась, Елизавета Даниловна. Я ухожу от Федора Трифоновича.
— Ну, снова! — сказала я и не удержалась слегка не улыбнуться, когда мне вспомнились перина и кошка, что передвигались туда-сюда.

— Да, но теперь это серьезно. Я пришла сюда, лишь чтобы отправить мои вещи последней лодкой в Петропавловск. Это лучше, чем быть одной. Лучше зарабатывать самой себе на хлеб и быть свободной.
— Да-а, — сказала я, — такие вот дела. Но почему это решение сейчас и столь внезапное? Летом ведь всё было так хорошо.
— Летом — да. Позже, когда рыбная ловля закончилась, он снова начал пить и бил меня несколько раз, и все деньги, что заработал — а это свыше тысячи рублей — он проиграл в карты. Зимой ему будет худо. А сейчас я уезжаю и больше никогда не вернусь. Даже если б он и просил меня на коленях, Елизавета Даниловна.
— Ну нет, — сказала я, — ведь совершенно нелегко найти какое—либо место в Петропавловске.
— Не беспокойтесь, я смогу найти место поварихи, если захочу. Готовить — я умею.
Итак, Серафима в самом деле уехала своим путём, а Брагин, как жаворонок, выдавал трели на балалайке и готовил еду, разглагольствовал о том, как приятно было быть снова одному, что за характер был у Серафимы, о её жалкой кошке, как он считал, о том, как поедет к лету во Владивосток и обзаведётся новой, более чем первоклассной хозяйкой. Да, jo maen**, это будет уже другое, не то что старая, сварливая, холодная, дурная и некрасивая Серафима. «Ну я и разболтался, — имел он обыкновение заканчивать своё словоизлияние. — Весной она вернётся, это, как никогда, правда.
— Нет, — говорила я. — Никогда не придёт. Не такая глупая. — Но Фёдор Трифонович лишь самонадеянно усмехался и повторял свое твёрдое убеждение.
В марте я ездила в Петропавловск и встретилась с Серафимой на улице. Слёзы, объятия, бесконечная беседа в сторонке. Я бы не сказала, что точно была беседа, потому что я всё время молчала, почти не могла «всунуть нитку в игольное ушко». Серафима красовалась в своей прежней зимней красе.
Свободная, как жеребёнок на воле, хорошо оплачиваемое место поварихи для нескольких из правительственных (так в тексте, скорее муниципальных) служащих, предложение о браке, новый выводок котят, жизнь в городе, где есть кино. Сейчас у неё было свободное время, потому что её правая рука стала непригодна в работе, но это произошло случайно. Доктор сказал, что это на нервной почве, и с этим я должна была поздравить нашего Фёдора, т. к. это была его вина в том, что она разболелась. Это именно он погубил её нервы. Только скажите ему! Скажите ему, что я поздравляю решительно всех во всей деревне, но не его, ни единым словом я его не поздравляю. Разве он послал хоть одно письмо? Передал ли он какое-нибудь письмо для меня?
— Нет, он не передавал со мной никакого письма.
Как он там пережил зиму? Пропадал большую часть времени на охоте, но полагал, что скучно без хозяйки, он тосковал по хорошей еде, а вокруг было и пусто и жалко. Наконец, он сделал пару стоящих тонких рамок для портрета Серафимы, что теперь висит на стене над его кроватью. И он совершенно был уверен в том, что она вернётся к весне.
— Никогда, никогда, никогда, скажите ему это. Прежде я была как в плавании. Если теперь вернусь, то останусь несчастной всё дальнейшее время, потому что стоит этому случиться, так он сразу сказал бы, что это я не могу без него. Но скажите ему, что это его вина, что я больна, скажите ему…

Много и слишком наперченных колких вещей мне было поручено сказать Фёдору Трифоновичу, и я обещала передать всё, всё вместе. И сделала это по приезду, добросовестно и немного с жаром Серафимы.
— Так что, она не вернётся назад, нет! — закончила я свою речь.
— Анна серавно предиотт (она все равно прийдет фонетич. искажение), — сказал он злюще и самонадеянно. Он оказался прав. Месяц спустя пришла телеграмма, что он
должен послать деньги в Петропавловск, тогда Серафима приедет первым же пароходом. Он тотчас же прибежал ко мне, как получил телеграмму, чтобы триумфировать. Я, действительно, была неприятно удивлена и благожелательно показала это.
— Ну, Вы посылаете деньги? — спросила я.
— Канешна (конечно фонетическое искажение). Она так хорошо готовит, — и он погладил с блаженством себя по животу и прикрыл глаза.
— Но теперь я буду хозяином в моём доме! — добавил он, когда пошёл своей дорогой.
«Как будто его раньше здесь и не было», — фыркнула я про себя.
«Но, женщины, кто вас поймёт? — подумала я позже. — Кто может нас понять? Мы ведь просто такая достопримечательность

569 просмотров