Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
Извержение Ключевской
LOADING...
Прогноз погоды
Газеты
logo_srch
VIP объявления
Жилье в Ключах

О Ключах из книги В.И. Борисова «Воспоминания камчадалов и старожилов камчатки»

ОбложкаБРАГИН ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ

(Записано 15,16,28 августа 2005 года, г. Петропавловск-Камчатский.)

Был раньше один купец по фамилии Брагин, который вел торговлю по долине реки Камчатки, от него, наверно, и пошел весь род Брагиных. Мой дед — Василий Кирьякович Брагин, он родился в 1886 году. 

Жена его Косыгина Валентина Алексеевна. У них было семеро детей: Василий. Мей с 1916 года, Кирьяк, Шура, Дуся, Лида, Николай. 

У них в Ключах был свой большой дом, крытый оцинкованным железом. Большое хозяйство — коровы, лошади, собаки. Надворные постройки — коровник, конюшня, амбары, юкольник, рыболовный кунгас, баты, сети, свой сепаратор. 

Дед в основном занимался охотой, был удачливым охотником, за зиму добывал 35-40 соболей, в то время это были огромные деньги.

Когда была затяжная осень, ездил на осеновку, с собой брал собак — соболятниц. 

Летом организовывал рыбалку — коллективный выезд камчадалов. 

Преподавал на севере, в Вывенке, две зимы в школе. Одну зиму преподавал в Ключах.

Каждый год, когда устанавливался наст, ездил в Тигиль (видимо там жили наши родственники) и оттуда привозил свежую оленину.

Мой отец Брагин Василий Васильевич, 1910 года рождения. У мамы девичья фамилия Кречетова Ирина Владимировна, 1910 года рождения, уроженка села Кресты.

У родителей было пять детей: Анна, Владимир, Николай, Анатолий и Людмила.

У других детей Брагина Василия Кирьяковича тоже были семьи.

Брагин Мей Васильевич, жил в Козыревске, был женат на Чуркиной Александре. У них было десять детей.

Брагин Кирьяк Васильевич — два сына.

Брагина Александра Васильевна — детей не было.

Брагина Евдокия Васильевна — один сын.

Брагина Лидия Васильевна — сын и дочь.

Брагин Николай Васильевич — дочь к сын.

Дед был знаком с американцем Свенссоном.

Этот Свенссон в разговоре сказал, что Америка никогда с Россией воевать не будет.

Угодья деда были на Чажме, он осенью на лошадях завозил продукты, через Хапицу, потом налегке на собаках уезжал на охоту.

Как-то раз они с Николаем Егоровичем Ушаковым ехали осенью обратно, везли убитых оленей. Была хорошая погода, они и заночевали на самой вершине. И вдруг погода испортилась, и за ночь их завалило снегом. Их день нет, два нег. Видят такое дело, послали собак и сами верхом на лошадях. И на перевале их нашли, лошади уже голодные были.

Американцы за пушнину давали вперед продукты, сахар, муку Поймаешь три соболя, уже хорошо, а если пять, то уже можно год жить.

Вот почему дед хорошо и жил. Сын Николая Егоровича работал в Мильково начальником «Сельхозтехники».

В Ключах еще жил у бабушки брат Костя Косыгин, его сын Василий работал механиком.

Мой отец ох верткий был, хороший охотник. Он на уток внимания не обращал, он на медведей охотился. Он медвежатину привезет и раздаст всем соседям.

Как-то раз мы приехали в Киревну с Ефимом Световым, он был сибиряк.

Тогда речка уже проходила, сделали большой плог, на него погрузили нарту, собак и семь туш медведей.

Мой отец Василий Васильевич зимой охотился и работал на Ключевской вулканостанции старшим рабочим-проводником с 1932 г по 1937 год. Начальником вулканостанции был тогда А.А. Меняйлов, научным сотрудником — Софья Ивановна Набоко.

В 1936 году А А. Меняйлов, СИ. Набоко, отец и еще один сотрудник поднялись на вулкан, отца опустили в кратер Ключевской сопки и он брал пробы газа.

Так он и проработал на вулканостанции до 1937 года, когда его арестовали органы НКВД.

Он пробыл в политических лагерях с 1937 года по 1947 год: После этого был сослан в Краснодарский край, в станицу Камышовскую Ейского района, он должен был ежемесячно отмечаться в милиции.

Работал в рыбкоопе, в рыболовецкой артели рыбаком-бригадиром.

Мы, дети, с ним встретились через 26 лет. С отцом встречались дети: я, Николай, Людмила, Анатолий не поехал. Последний раз у отца я был в 1974 году, а в 1976 его не стало.

В день приезда в 1963 году к отцу, от него утром уехал дядя Мей, а вечером приехали мы. Отцу ничего не сообщали, боялись, что встреча может сорваться.

У отца с дядей Меем был серьезный разговор, почему он один воспользовался семейным капиталом, а это были 10 рублевые золотые монеты.

Этот разговор слышала тетя Шура, жена отца, она и передала этот разговор мне.

Дядя Мей работал начальником пункта «Заготживсырье» в Козыревске.

Принимал пушнину от охотников. Каждый гол; в „апреле ездил в Усть-Камчатск на собаках. Оттуда вез порох, дробь, капсюля. Он мне давал банку пороха, дробь и капсюля для охоты. Я этим был очень доволен.

Когда я жил в Ключах, ко мне приезжал Николай, брат отца, и я ему рассказал об услышанном. Он говорит, что теперь понимает, как дядя Мей жил. Десять детей и он с женой на одну зарплату. Попробуй, накорми их и одень.

Он видел у Мея тетрадь, там не было записей, а были одни зарисовки. Был нарисован огромный камень, где хранился золотой запас. Он время от времени ездил в сторону Ключевского вулкана. Потом приезжал, с кем-то договаривался и продавал. Когда Мей скончался после охоты, тетрадь исчезла

Отца забрали в 1937 году в 5 часов утра, а мы с отцом каждое утро ездкой проверять сеть-ставнушку у Коноплянки. Отец строил новый дом, он однажды взял бинокль, а от нас просматривается устье Коноплянки, и наблюдал, кто нашу сетку перебирает. Как раз горбуша шла.

Я утром спрашиваю у сестры: «Где папа? Опять поехал без меня сетку проверять»?

А она говорит: «А папы нету».

Ночью милиция забрала.

— Мать, с тобой к отцу пойдем.

Рядом с почтой был стадион, теперь там склады. Стадион был расчерчен на квадраты. По ним по команде офицера ходили лошади, они были под седлами и строго выполняли команды офицера, а в стороне от стадиона была тюрьма.

Спросили, кто мы: говорим — Брагины. Отец подтянулся на заборе. Мы все заплакали. Стали переговариваться. Их вывели, наверно, человек от 30 до 50. У всех руки назад, не разговаривать, не оглядываться. А командовал всем этим Морозов. У него была курительная трубка, а на конце чертик.

Мы несколько дней походили. Потом нам сказали, что завтра в 8 часов утра их будут увозить.

Народу собралось очень много. Весь пирс Ключевской был полон. А их увезли ночью.

На пирсе стоял рев людей, которые так и не попрощались со своими близкими.

Я это на всю жизнь запомнил. Арестовали и приезжих, и камчадалов.

Маме после ареста отца предлагали изменить фамилию на девичью. Она была Ирина Владимировна Кречетова. Ее отец Владимир Петрович. Полтора года она не могла получить паспорт. У нас началась самостоятельная жизнь. Я был самый старший из детей. Брат — с 1934, и Толик — с 1935 года.

После репрессий Софья Ивановна Набоко заступилась за отца, дала ему положительную характеристику, и его восстановили в правах.

Мой дядя Кирьяк Васильевич очень грамотный был, он участвовал в войне, Берлин брал, Чехию освобождал. На Украине в 1947 году участвовал в событиях по очистке от бандеровцев. Потом работал в Усть-Камчатске начальником районной связи. Он мне тогда и сказал: «Когда будешь письма писать, ничего там лишнего не пиши, а то попадешься». Он дал адрес моего отца и объяснил, что писать в письмах можно. Чтобы никто не пострадал.

Тетя Шура, дочь Василия Кирьяковича, закончила 10 классов на «отлично», и ее оставили сразу учительницей. Дуся закончила 10 классов и бухгалтерский институт. Ее муж был начальником безопасности, он был после окончания академии на приеме у Сталина. Он потом контрразведкой командовал в Комсомольске-на-Амуре.

После Дуси идет Лида, ока закончила с золотой медалью школу и поступила в Киевский политехнический институт. Но кто-то из Козыревска написал письмо, что, она — дочь врага народа, и ее исключили из института. Она экстерном сдавала семестры.

Там познакомилась с грузином и вышла замуж. Она потом была ведущим конструктором на Кутаисском автомобильном заводе. У нее двое детей: сын и дочь.

Дуся на 75-летие матери прилетала в Козыревск.

Последним был Николай. Когда деда посадили, бабушка была беременной им. Он в Козыревске жил, женился на связистке, на Шуре. Игорь тоже с золотой медалью закончил 10 классов и поступил в институт радиоэлектроники, когда окончил институт, практику проходил на космодроме «Байконур». У Игоря две дочери, одна из них пошла учиться сразу во второй класс, у нее не было четверок, только пятерки.

Ее забрали в Академгородок, там она дальше учится.

У нас дома на стене висела большая картина, кит, вытащенный на палубу плавбазы.

У Мея в Козыревске было 10 человек детей, но домик маленький был.

Когда деда раскулачили, детям сказали, чтобы они с родителями не жили, и дядя Мей уехал в Козыревск и увез с собой золотые червонцы. Отец остался должен 3 тысячи рублей — когда строился, назанимал.

После ареста отца матери пришлось все продать — и сруб, и нарту собак, и заготовленную юколу.

Мы остались голодные. Мать уходила на работу к людям: кому корову подоить, кому постирать, кому дома убраться. Приносила от 1,5 до 5 рублей. Уйдет рано утром и придет поздно ночью.

Мы сами готовили пищу. Хорошо, река раньше была богатая.

Гольцов ловили и ели с картошкой. Младший брат заболел рахитом.

Стали рано ходить на охоту. С Женей Буяновым зайцев ловили, куропаток на Коноплянке или Сенокосном озере.

На мыску делаешь городок 2×3 ставили нечетное количество.

Вдоль городка бежит куропатка и попадается. Я их столько наелся, что сейчас кушать не могу.

Жили мы в бане с железной печкой.

Дрова на себе таскали, все вместе ходили, собирали сухостой.

Одежды не хватало. Я из вилки сделал шило. Из прядево подшивал валенки. Одежду и обувь носили по очереди. Я приходил из школы, снимал одежду, ее надевал мой брат и шел в школу.

В 1945 году пошел в ФЗУ, у нас был первый набор и первый выпуск.

Мать поступила санитаркой в больницу. Идем по поселку, и все говорят:

«Здравствуйте, тетя Ира!» Я спросил: «Почему тебя все знают?»

— «Все прошли через мои руки в родильном отделении».

Ее заработная штата была 165 рублей, 70 рублей ода отдавала за детский сад.

Когда я стал поступать в ФЗУ, Георгий Игнатьевич Попов посмотрел на меня и говорит: «А ты кто такой?» А мне в школу стыдно было ходить, не было одежды.

Меня приняли в группу электриков.

Окончил школу ФЗУ и попал в лесозавод. Очень ответственное предприятие.

Был большой мотор 118 кВт. Он крутил пилораму, вторую пилораму, бревнотаску, были моторы 40 и 50 кВт.

В мою смену в 1948 году произошел разрыв кольца, а на смене был ученик Вася Черемнов. Говорит: товарищ командир, все в порядке. Я все равно пошел проверить. Подхожу, смотрю, кольцо лопнуло. Выключил рубильник. Как раз в это время обходил завод новый директор Иван Мелентьевич Бурмакин. Я на его глазах наладил все. Кольцо заменил. Замерил все. Двигатель запустили, проверили, все нормально. На следующий день приказ по ДОКу, с благодарностью. До армии я проработал на заводе.

Зарплата у меня без надбавок была 575 рублей, а у матушки — 480 рублей. Во время войны мы, ребятишки, получали по 400 граммов хлеба, а мать — 800 граммов.

Когда отца посадили, она нам сказала: «С голоду помирайте, а чужого не троньте и не курите». Мы никогда ее наказ не нарушали.

Когда меня в армию забрали, мать сильно плакала: «Как я одна еще троих детей поднимать буду». У меня был костюм, и я его оставил братьям, не взял ни копейки денег.

В армии нас человек 15 попали в 165-ю команду. Нас из Ключей призвали 69 человек, это уроженцы 1929 и 1930 годов. Нас сразу везде отдельно перевозили. В общей сложности набралось с Камчатки человек 100 парней, у которых родители репрессированные.

Повезли в Порт-Артур. Нас посетил генерал Фетисов, командир отдельной Рудненско-Хинганской дивизии.

А всего нас привезли более 1000 человек. Наш состав первый пришел. Я попал в полковую школу. Приходит парень из Усть-Камчатска Павел Кулыгин и говорит: «Володя, ты куда попал? Давай я тебя в шоферы запишу».

Я прошел комиссию, а в списках меня нет. Но потом записали. 1 сентября у нас началась учеба, 208 водителей готовили для дивизии.

Василий Портнягин из Ключей в рукопашной схватке с японцами в 1945 году в Манчжурии восемь человек уложил до единого. Они его хотели живым взять. Ему дали орден Красного Знамени. Они от нас метров сорок жили, его отцом был Платон Портнягин. С Иваном Портнягиным и Дмитрием Мешковым из Козыревска мы служили в Порт-Артуре.

Меня однажды Павел Бобряков предупредил, что его вызывали в органы безопасности и расспрашивали про меня: что я говорю, когда выпью; с кем дружу. Говорил мне: будь осторожен. Когда деда моего забрали, то мы отдали Бобряковым жеребенка, они за ним ухаживали, чтобы осенью забить его на мясо. Продуктов никаких не оставалось для семьи, так как все было отобрано. Потом они мясо отдали нам.

Когда я первых трех соболей поймал в конце войны, ободрал, а как править — не знал, и отнес Павлу Бобрякову, он мне тогда сделал. Пушнину у нас в Ключах принимал Иосиф Парунов, он уже тогда в годах был. Я послал своего брата сдавать пушнину, он был еще маленький. А меня могли привлечь к ответственности. Парунов принял. Нам помог дядя Саша Волков, он сказал, что в семье нет денег и продуктов. Мы получили деньги и продукты за соболи!.

Потом, в конце марта. Парунов приходит к нам домой и говорит: «Поймайте мне пять кошек. У меня весь план сделан, а по кошкам — нет».

Я брата попросил, он за вечер пять кошек поймал. Они гуляли тогда. Я их выправил, сделал, как положено, отнес к нему, он мне банку пороха дал черного «Глухарь».

Был еще Гоша Парунов, он механиком на лесозаводе работал, с тем мы дружили. Он ружья ремонтировал, пружины, хвостовики, он ковал, а я калил в механическом цехе.

Был дед Юрьев, ему было 76 лет, он меня однажды попросил взять его на охоту, (его не брали, старый больно), Я его брал на охоту вниз по реке. Сидим на озерке, утки прилетели, рядом с ним сели. А он спрашивает: «Володя, можно, я стрельну»? А я ему: «Что ты спрашиваешь, стреляй»!

Я-то влет стреляю. Он стрельнул и убил двух уток. Ахо-хо, говорит. Обрадовался.

И потом я его вверх по реке на охоту брал.

Я убил всего шесть медведей. А потом прочитал книгу Александрова и перестал на медведей охотиться.

Было написано в газете, что Степан Ушаков убил 900 медведей, мы стали считать — никак не сходится. Это в год за 30 лет надо убить по 30 медведей.

Он был председателем Еловского колхоза, а там была старуха Баженова. Как-то Степан поехал на охоту и убил четыре оленя. А если убил, ты должен в колхоз привезти и между колхозниками разделить. А он сдал только два. А остальных себе забрал. Вот эта старуха и говорит: «Вот какой Степан Иванович хитрый. Говорит, оленей двух убил, а камусов повесил шестнадцать».

Был еще такой случай; он приехал в Ключи, сдал колхозный груз в контору и расписку написал, расписался и отдал бухгалтеру. А она говорит ему -«А почему у вас без даты?». Он посмотрел на нее, и говорит, ты сама п….. я — председатель колхоза».

Однажды он пришел на почту позвонить. Видел, как другие звонят. Подходит к телефону, снимает трубку, покрутил: Алло. Алло. Алло! 

Потом взял трубку поднес ко рту и говорит: — «Ну и какого черта молчит!»

А потом вышел из почты и говорит:

«Мацка, по-моему, я с мешком приходил». Он купил сетку, положил ее в мешок и, когда заходил, оставил у дверей. А парни взяли и спрятали. Постоял, и говорит: да. Наверно, я без мешка пришел.

Однажды я поехал на охоту в село Ушки, навстречу — Степан Иванович и машет мне, остановись.

— «Вот смотри, четыре медведя я убил, смотри какие лапы». Туши он военным отдал, а себе только лапы взял.

Лапы одного медведя были сантиметров около 40, это был редчайший случай.

Степана Ивановича Ушакова знали не только все командиры в воинской части, но и в Генеральном штабе в Москве.

Однажды на нею пришел донос, что он для военных рыбу коптит. Рыбинспекторы ему говорят: «Поехали покажешь, где ты рыбу коптишь». «Нет, я не поеду, там закрытая зона, еще посадят».

— Ну, без тебя найдем.

А он побежал на «двадцатку», оттуда позвонили на пост, где ЛЗУ.

— Опоздали, этот быстрее долетит!

Лодки доезжают до поста, часовой «Стой» кричит. Они все равно едут. Солдаты дали очередь перед лодкой. Тогда они развернулись и уехали.

В Ключах жил художник Васильев Евгений Тимофеевич, он в 1940-50-х годах преподавал черчение в школе, его работа висела в сельском клубе, «Взрыв поезда», но она сгорела. Рисовал он исключительно красиво. Картины были большие, во всю стену в сельском клубе. Потом говорили, что картины, которые находились в Ключах, видели в Москве.

Дьяконов Павел Николаевич был в Ключах начальником лесхоза, очень хороший человек. Он говорил, что хороший лес трогать не надо, а вот тот, который упал, забирайте. Если береза упала, распили. У него дочь приемная живет в Елизово.

Я его последний раз встречал, когда вез груз на машине в Мильково, после перевала около Пущине, он шел пешком в сапогах с фотоаппаратом.

Были известные в Ключах фамилии — Кречетов Иван Игнатьевич, рядом с ним жили Тюменцевы.

Были братья Копыловы, одного, помню, звали Герка, а другой Копылов погиб на фронте, их сестра вышла замуж и уехала в Петропавловск.

Щенников жил по улице Кирова, напротив Жировиковы жили, у них был очень старый слепой дед, его водила девочка. Тулуповы: у них были Сергей, Костя.

В Харчино последним жителем был Баженов Тимофей.

На той стороне реки Камчатки жил Гоша Турнаев, он работал в рыбкоопе, коптил рыбу и охранял ее. Он на гармошке хорошо играл, вроде неграмотный был.

Рыжовы жили, у них дед более 80 лет прожил.

Васильевы были: Нина, Валя, Борис, Василий и Петр (он был 1929 года рождения). Петр окончил военное училище, до подполковника дослужился.

Он с детских лет нами командовал, построит всех в колонну, и мы строевым шагом ходили и песни пели. Они перед войной уехали в Ленинград, Борис от голода умер в блокаду. Остальные выжили.

Кабаков был представитель из Москвы в Ключах. Ему памятник стоит на старом кладбище в Ключах, он там захоронен. Когда его хоронили, весь ДОК за ним шел.

Поповы переехали в Ключи из Нижне-Камчатска.

В Ключах сеяли рожь, в 1939 году посадили пшеницу, и она вызрела. На ВДНХ в Москву отправили из Ключей четверых, они везли туда сноп пшеницы. По-моему, Шатерников, Николай Егорович Ушакову — ему купили новые кальсоны и рубаху.

Их везде водили, показывали все и привели в цирк, где медведь ездит на велосипеде. А он и говорит: «Попадись мне в лесу, я тебе покажу».

Сапцина преподавала в сельской школе, черненькая, интересная, очень активная женщина. Школа имени Крылова была ДОКовская.

У нас в первом классе было 40 учеников, и все другие классы были полные. Mhoгие дети учились плохо, оставались на второй год.

Я вначале плохо учился, а после Нового года стал учиться на «отлично».. У нас дома света не было, и приходилось делать уроки в школе, на переменах.

Толстихин был учитель из Тигиля, преподавал русский язык и литературу в школе, он жил недалеко от магазина «Интеграл», наверно, в поповском домр. Дети у него были: Василий, Модестка, Мирка. Алик (с ] 926 года рождения) и Мура.

Берберфиш преподавал военное дело, он пришел в школу в ] 945 году.

Последний винчестер отобрала милиция у охотника, жителя Крестов, старика Коллегова.

А лотом стали давать карабины. Многие прятали винчестера в дуплах деревьев.

У некоторых людей имелись куклы, они ворожили, и к ним в гости боялись ходить, это было действительно так.

Часто играли в лапту, в городки, в клек — это палка, на ней делается клек, палкой ударяли, и каждый бежит за своей палкой.

Я в зоску выбивал 500 с лишним, нам родители не разрешали долго играть. Если хорошая зоска, можно выбить несколько сот.

В Коноплянку ездили купаться, из озера выходила теплая вода. Мы разжигали костер, там много народа собиралось.

Крамаренков дом стоял на икрянке. за ДОКом, после Крамаренко в доме жил Василий Матвеевич Ушаков, а моя бабка сошлась с Василием Матвевичем. Там было пианино, там же я впервые увидел заход на кры ш\, и ходили в доме из комнаты в комнату по кругу.

Когда Василия Матвеевича посадили, бабушка этот дам продала и уехала в Козыревск.

Пароход «Камчатка»  ходил в Усть-Камчатск, он брал на себя 140 тонн. Когда началась война, привезли американскую муку в мешочках по 20 килограммов, мука была исключительная. Мы, пацаны, разгружали «Камчатку» в Чуринский склад. Ее возил трактор «Колетрак», он возил по 140 мешков на телеге.

«Камчатка» была паровая, на дровах, она брала 150 кубов дров. Капитаном на ней был один алеут. Жил он рядом с Ушаковым.

Селиванов Василий Григорьевич, его сын Николай, участник Великой Отечественной войны. Он так воевал, что о нем часто писали газеты.- Он командовал противотанковыми орудиями. Награжден орденом Славы, а умер в нищете.

В уголовных — делах по моим родственникам участвовал учитель Кияниченко Петр Дмитриевич, Парунов, Щенников.

Дом у нас освещался жирником, в блюдце наливали жи,. делали фитилечек из материи и поджигали, при нем читали.

Свет у нас появился в 1945 году. Антон Маркович Нестеренко был у нас по практике. Он дал задание монтеру поставить столб. Закопали, изоляторы установили, протянули провода, выключатель поставили и лампочку в 25 ватт, но для нас это была радость неописуемая.

В Ключах было человек 100 бывших военнопленных среди них — Петр Беспорточный, он был очень хороший человек. Некоторые из них потом остались жить в Ключах.

Мы весной пошли вчетвером в лес, в верховьях Каменушки, километров 5 от Ключей, увидели лошадь на дереве висит, уже стала храпеть. Потом приехали колхозники с пилой, и Бобряков Павел отпилил ствол. Спасли лошадь, все побитое у нее было, мы ей траву рвали. Шатерников и Расторгуев дали нам по 50 рублей. Промкомбинат «Заря» рыбачил для населения, ловил рыбу. В колхозе «Вперед» было всегда в коровниках чисто, скот накормлен, ясли чистые, сено постелено, телята веселые. Коровы все чистые были. Молоко через марлю сливали в деревянные бочки.

Кроме коров в колхозе были свиньи, а потом появились и овцы. Егор Шатерников был грамотный мужик, он жил в доме Машихмных.

В колхозе все родилось. Сначала была артель «Гудок», и моего деда пригласили руководить этой артелью.

Дед сказал: «А как же так, все будут работать по-разному, а платить всем одинаково» и отказался.

Из моих одноклассников сейчас остались только я и Ваня Атомас.

Степан Владимирович Кречетов срубил крест на часовне в селении Кресты в начале 1930 х годов, а его мать Варвара Кречетова его прокляла.

Когда Афиноген Греченин у нас хотел землю отобрать, мать бежит, плачет: Греченин огород отрезает. Это было как раз перед армией. Я схватил лопату и к нему. Говорю: «Еще один шаг сделаешь, смотри, я тебя прибью. Ты в нашем доме живешь, и еще землю отбираешь».

Но ночью все равно он метров 5 отрезал от нашего участка.

Столбы поставил и забор установил.

У нас был юкольник так сделан, чтобы крысы не залазили. На одну нарту заготавливали около 3 тысяч пар юколы. А у нас было 2 нарты. Когда отца забрали, крыс было столько, что шум стоял.

В бане было одно окно, крысы подбегали, и в окно смотрели.

В Крестах жили Кречетовы — дядя Степа, моя мать, дядя Володя.

Сверху по течению — Бобылев, потом был магазин, Чудинов дядя Миша — председатель колхоза, далее Власовы, напротив — тетя Варя, материна сестра, один жил Тетерин, он, наверно, был офицер в царской армии.

Он построил землянку, привел русскую женщину, она его потом убила и в подпол бросила. Ее посадили.

В лесу еще один домик был, там две русские женщины жили, потом они в Ключи переехали.

Выше по правой стороне Баженов жил. Напротив его — Коллегов Кирсан, председатель сельсовета одно время был.

За Кирсаном — приезжий Артеменко. Ниже школы стояла часовня, а за часовней Третьяков жил.

Они тоже бедно жили.

Напротив их жил камчадал Николай Клочев, он одно время был женат на материной сестре Тоне, у них было две дочери. Всего у тети Тони было, наверно, семь детей. Почти все уехали из Ключей в Елизовский район.

В Крестах я был в 1937-1939 годах. В то время креста на Белой не было.

Там еще жили Клочевы, Баженовы. Володя Кречетов заведовал магазином, у него получилась недостача, он отдавал ключи от магазина, когда кому-нибудь был нужен товар. Кто-то, видимо, что-то взял, а деньги не заплатил. Его посадили, он сидел в Северных Коряках, строил там аэродром. Он подал прошение, что он не виновен, его отпустили. Он приехал в Ключи.

Суд был, его освободили, ион стал жить у брата Степана. Зимой крыли крышу, и он простудился, у него уши продуло, потом заражение пошло, и он умер.

Он к нам приходил иногда обедать, а у нас несколько лет только одна еда — рыба, картошка и капуста.

А у дяди Степана и такой еды не было. У него жизнь была тяжелая.

Анна Степановна Кречетова одно время работала в районной газете и писала заметки.

С Крестов была оленья тропа на Шивелуч. Когда я в Еловке был, там Степана Ушакова встретил, и он рассказывал, что есть оленья тропа, был переход оленей. Когда военные появились, техники нагнали, олени ушли.

Они ходили на Срединный хребет, на выдувы, кормиться. А у Маимли там огромные тундры, Лабазки место называлось, дальше — высокая тундра вся в ягеле. Она была вся изрыта оленями.

С ламутами у дяди Мея были хорошие отношения. Он к ним ездил, порох, дробь и капканы отвозил, а они его снабжали пушниной.

Один раз он привез тушу оленя, а кто-то видел, что он мясо привез. А у него была кислая яма, он оленя завернул и — в кислую яму. А наутро пришла милиция с обыском. А он вокруг ямы собак привязал.

Они пришли обыскали, по огороду в снегу палками тыкали в снег:

Ничего не нашли.

Мне про Мея рассказывал Павел Михайлович Ефремов. Они поехали на охоту на Ключевской дол. Убили баранов, стали подъезжать к Козыревску. Дядя Мей и говорит: «Давай сейчас оставим мясо в лесу а потом заберем». Так и сделали. Подъезжают к Козыревску, их встречает милиция, и спрашивают, где мясо. Те отвечают, что не охотились, а ездили отдыхать. Милиция все кусты обыскала, нет ничего. А Ефремов на второй день на своей машине поехал и забрал мясо.

В Ключах жил сибиряк Рукасуев, у него в Сибири была своя мельница. Он установил на лодку паровой двигатель и тянул вверх по течению до 9 лодок.

Мы каждый год, человек 10 детей, ходили на Заречный вулкан за орехами, там шикшу собирали и воду пили. Там была исключительно прямая просека. Левее от моста, метров 150-200, начиналась просека.

Постоянно пробитая тропа. Если на озеро Куражье попадаешь, лучше от берега не отходить, там такие валы разыгрываются, там ветер сильный и вода высоко вверх поднимается. Особенно, когда низовой ветер.

Орлана ловят, когда он обтрескается, на рыбу нападет, наестся и взлететь не может. Он орет, крыльями машет.

Орланов убивали, когда они начинали таскать добычу из капканов. У нас у деда был выездной конь, на все Ключи славился. На праздник дед выезжал в село на коне.

Обычно у нас первую шугу Еловка выдавала после 25 октября.

После 8 -го марта у ламутов была ярмарка, и старики специально ездили к ним в Быстринский район, чтобы закупить кукули, чижи, кухлянки.

В советское время собак всех ликвидировали. Я держал в 60-е годы собак, кормил их карасями. Люди возмущались: нам жрать нечего, а вы столько собак держите. Собаки мои никогда не лаяли.

В горах были опасные места, случались обвалы снега.

В Ключах до революции был пристав, у него вся власть была в селе, у него самый большой дом был, крытый железом.

Раньше дома только рубленые делали, а когда стали переселенцы приезжать, стали «фаршированные» (засыпные) делать.

В доме пристава потом была контора сплаврейда. Раньше говорили: если собаки воют, погода изменится. Бывает, собаки затрясутся, и точно — погода меняется. Сарану собирали в районе Хапицы, ее сушили, кашу потом из нее варили.

Наш дом был построен до 1915 года.

У нас охотников было 70 человек в начале 1950-х годов, а выдр давали мало — всего 15 штук.

Если ты поймал цветную пушнину, то тебе давали разрешение на выдру.

Я в Ключах держал собак, пока из Ключей не уехал. На них ездил на охоту. Для ловли лисиц я делал кислые ямы. Пробил дырочку, чтобы запах пошел из нее. Прибежит первая лисица, там поковыряется, на лапах останутся следы рыбы, и уже по запаху к яме будут прибегать другие.

Я первого медведя убил на расстоянии 3 метров, стрелял из жигана. Всего убил шесть штук.

 

МИХАЙЛОВ ПАВЕЛ КСЕНОФОНТОВИЧ

(из писем В.И. Борисову)   

Об улицах

Как же много их в моих Ключах! По Красноармейской от центра к тому еще гарнизону. И на стадион. И от дома №3 прекрасно смотрится Ключевская сопка, будто ее конус продолжает ввысь ту сопку, в которую упирается эта улица.

С рабочих улиц легко было спускаться ранним утром к проходным лесокомбината. Приятной прохладой веяло с Набережной, а гуляя по береговой на Икрянке, можно было испить чудо-воду из обширного ключа (там на камне всегда была кружка для питья).

А улица Кирова! На ней я жил. Она тянется по всем Ключам, от колхоза «Вперед» до пригородного хозяйства.

Улица Колхозная — это от колхоза.

О мельнице

О мельнице ничего не слышал.

О другой мельнице можно вспомнить добрым словом. Это жернова-два круга каменных диаметром 30 — 40 см, толщиной 8-12 см. Вручную крутишь один камень по другому, и ячмень размельчается, перетирается в муку. До и после войны колхоз в удачливые годы (по погоде) получал, как я понимаю, неплохие урожаи овса, ячменя, табака (табак назывался «турецкий»). Ячмень выдавали колхозникам в оплату заработанных трудодней. Каша получалась отмененная, а из муки — оладьи, лепешки. Я помню, как засыпал под камень зерно и как рукой крутил его.

Острог на Ключах.

Где он стоял, не знаю. Выше «Интеграла»- с версту. Это слово «Интеграл»- как оно приятно для моего слуха! Верста выше — это, похоже, озеро Глубокое (как я понимаю, вы его называете Ключевским). Место изумительное, не сырое. В 1940-х годах, помнится, там был Дом отдыха (видимо, для МТС- работников), гораздо позже — интернат. На берегу этого озера был пионерский лагерь.

А что если посмотреть на 1 версту ниже Интеграла? Мама мне рассказывала о балаганах, которые она видела в детстве. Мама называла место этих жилищ. Теперь это место, мне представляется, где-то на территории лесокомбината.

Да, места от озера Глубокого сухие, лесистые, ягодные, т.е. на южном берегу озера могли быть стоянки, сопоставимые по возрасту с Ушковскими.

О школе

Здесь можно говорить много. Скоку коротко. Есть у меня фото школы и церкви Троицкой. Мой дом рядом со школой, напротив — церковь. Мне полных 8 лег, и я в первом классе, осень 1937 года, школа начальная достраивалась. Мы учимся в церкви. На этом плане мой 1 класс отмечен точкой.

Утром 7 декабря 1937 года учительница сказала мне, чтобы шел домой. У дома собачья нарта, каюр дядя Вася Удачин. Дома папа на столе, полна изба людей. Мама плачет (ей всего-то 28 лет, у нее детей трое), она спрашивает Павла Черных: «Павел, как же ты так?».

2,3,4 классы мои уже были в човой школе. В 1 или втором классе учитель у нас был Январий, фамилию не помню.

В 4 классе нас учила Екатерина Николаевна Сапцына. Воспоминания о ней самые теплые. В январе 1970 года после 20 лет разлуки с Ключами я приехал в командировку на вулкаиостанцию. Тут же посетил школу, зашел в класс во время урока, т.к. узнал, что в этой комнате ведет урок Екатерина Николаевна, обрадовались встрече, поговорили. Виделись и говорили с нею и в следующий мой приезд летом 1979 года.

С 5 по 10 класс я учился в школе им. И.А. Крылова. Это рядом с комбинатовским клубом, метров 150 до комбинатовской начальной школы.

Учителя в этой школе умнейшие и добрейшие. Учитель географии и «всех наук» — Петр Дмитриевич Кияниченко. Он учил моего отца, мою маму. Он преподавал в школах с Ключи лет 40, покинул Ключи примерно в 1948 году. Его дети живут на Северном Кавказе. Мы росли вместе с его сыновьями Леонидом и Львом. Это он «наябедничал моей маме, что я бросил 8 класс школы и уже 3 дня учусь на счетовода в промкомбинате (тогда на улице Кирова, напротив дома Тулуповых).

И мама заставила меня закончить 10 классов школы. Петр Дмитриевич — орденоносец, заслуженный учитель Советского Союза. Их дом рядом с Интегралом.

Учитель русского языка и литературы Василий Афанасьевич Толстихин. Его дети — Модест, Василий, Красномир, Альберт. Муза. Мы росли вместе с Алей и Миром. С Музой учились в одном классе. Алик и Мир, как понимаю, в Ключи из армии не вернулись и живут; как я слышал, где-то в Хабаровском крае.

Туда переехал после войны Василий Афанасьевич с семьей.

Жили Толстихины в доме №2 по ул. Набережной.

Учительница Елена Степановна Бецула — англичанка. Ее подпись есть в моем аттестате зрелости. С войны пришел раненный ее ученик Тюлькин, и они поженились.

В конце 40-х годов уехали в Куйбышев. С ней долго переписывалась ее бывшая ученица В.П. Васильева, проживающая в Ленинграде.

Учителя русского языка и литературы Карпухина Таисия Петровна и Гусев Виктор Борисович. Как же они любили свой предмет! Спасибо им. Остальные преподаватели часто менялись. Запомнились СБ. Кудрявцева, Осипов, Пашковский, Васильев, военрук Бербериш.

В 40-х годах в Ключах было 4 школы: сельская, начальная, комбинатовская начальная, средняя школа, начальная школа в пригородном. В пригородной школе был молодой учитель Анатолий Мухортов, который жил по соседству со мной (в доме Селиванова).

Затем Толик стал заведующим этой школы. Была тогда еще школа вечерняя для рабочей молодежи. В конце 40-х годов построили школу среднюю, двухэтажную на улице Школьной. А теперь школа средняя на улице Красноармейской.

Помню учебники: по русскому языку Бархударова, по алгебре Киселева

Заведующей начальной сельской школы в военное время была Панина, ее муж Панин работал в этой же школе.

Их сын Элька трагически погиб.

Директором средней школы (до 1947 года) был Виктор Иванович (Попов?) на выпускном вечере (нюнь 1947 г.) у нас был и Сочнев (из большой семьи на Икрянке, фронтовик, не знаю, в какие годы он был директором школы в с. Каменское, на севере Камчатской области).

Леонид Г еоргиевич заезжал в наши края в Московскую область, к моей тете, с которой он учился в одном классе, а с ее мужем он был знаком на фронте. Проживал в г. Кургане.

Моя тетя Галя закончила 10 класс в 1938 году; 5 девушек и 8 ребят. Я — в 1947 году 5 ребят и 8 девушек.

Не всех помню. А так хотелось бы назвать всех по имени, фамилии. Помню только Эмму Красильникову (мы с ней виделись на станции Завитая Амурской области в феврале 1953 года. Там она работала в школе).

Зину Карасеву, Аню (?) Черных. Аню (?) Туманову, Николая Ликанова Радченко Надю (?).

Хорошо помню соучеников Славу Штарева, Володю Коренькова, Петра Хлебникова, Толю Ломова.

Но не помню, когда они покинули Ключи, может быть, до 10 класса. Летом 1945 или 1946 года наш класс работал в Усть-Камчатске на РКЗ. Жили в школе. В 1 -й день на заводе объелись горячих консервов, и потом все дни нас тошнило от их запаха. В 8,9,10 классах с нами учились ребята, девчата со всей долины реки, в том числе и из Усть-Камчатска. Запомнились, Прохор Морозов, Николай Аникин.

В 8 классе учился Леонид Косыгин с РКЗ-1 из Усть-Камчатска.

Думаю, что хорошо помню планировку школы им. И.А.Крылова. В конце коридора (длинного прохода вдоль окон северной стены школы) висела большая картина во всю стену учительской. На ней байкальская природа и поезд дальнего следования. Если не ошибаюсь, в нижнем углу карт ины подпись Васильева.

Вопрос о моем доме

Улица Кирова, дом №54. С 1949 года присвоен №66. Рубленый дом на 2 семьи. Рядом амбар, в котором были для меня таинственные инструменты старинные (например, металлическая узенькая тяпка для «ограбления» мышинных амбарчиков в лему с запасами долек и луковиц сараны и саранки). В нашем амбаре, в леднике, хранились в бочках запасы соленой рыбы, маленькие бочоночки с жимолостью (без сахара), а также так тогда называемые компоты (сваренные без сахара ягоды рябины камчатской вместе с ягодами харема — черного боярышника).

20 лет я не видел своего дома. И вот встреча в январе 1970 года. Я целовал его стены и окна. В нем был уже буфет, в котором завтракали (или обедали)ученики начальной школы.

В нашей половине дома в 30-е годы на стенах висела светлая легкая ткань (вместо обоев).

Периодически ткань снимали для стирки, На потолке висела громадная величественная керосиновая лампа, красивая, многосвечевая, мощная. как люстра. Электроосвещение появилось где-то в конце 30-х годов. У нас в печку был замурован чугунный казанок, так что для коровы и поросенка теплая вода была всегда. Картофельная яма в Ключах — это идеальное место для хранения картошки на весеннюю еду и для посадки.

В мой следующий приезд в Ключи (лето 1979 г.) в нашей половине дома было что-то типа телеателье. Так и хочется закричать: «Я хочу домой!».

Охота

Я не был охотником. Настоящим охотником был мой отец Михайлов Ксенофонт Ксенофонтович. Летом — рыбалка, зимой — охота. Охотились они (бригада) в местах от реки Еловки к Шивелучу, от реки Маимли до р. Озерной. Охотились на соболя, лису, оленя, медведя, росомаху, горностая. Само собой, на зайца. У отца был винчестер (карабин), двухствольный «Зауэр» 12 калибра, еше дробовик, малокалибирная тозовка. Убили отца. И все оружие забрали. Помню торжественный выезд на охоту поздней осенью 1937 года. Чуть ли не вся сельская половина Ключей провожала охотников. Нарты, груженные охотничьими припасами, а также сухарями, пельменями, юколой для собак, все нарты — на спаренные лодки. Собак -тоже в лодки. Много лодок. Бригада 7 (или 9) человек от берега у «Интеграла» до кромки льда метров 40.. .90. Лодки возвращаются назад. А собачьи, упряжки поволокли по свежему снежку нарты в сторону Шивелуча. А 7 декабря привезли отца.

Мама купила мне одностволку 24 калибра (ИЖ). Так что каждую осень на уток мы ездили с дядей Иовом (мой родной дядя, брат отца).

С зимы 1943 г, по 1947 г. мы, сельские ребята, увлекались ловлей зайцев на петли. При встрече с двоюродным братом Юрием Коллеговым (живет в Киеве) мы об этом вспоминаем непременно. Лучшее время ловли сентябрь — январь. В 6 ч. утра встаем и до уроков бежим в лес. Наши «угодья» были между 1 -й и 2-й раскорчевками (колхозные поля).

Вторая раскорчевка — теперь аэродром.

В марте — апреле я ловил куропаток двумя методами: «бутылка» и «огород». Методы верные, а куропаток сейчас жалко. Но тогда время было для нашей семьи труднейшее.

Слышал в детские годы, что кто-то поставил самострел (растяжку) на медведя на восточной стороне горы. Раненый медведь ушел.

В конце войны рыбкооп организовал ловлю сетями уток во время их линьки, а утята еще летать не научились.

Это варварский способ. Но такова жизнь.

От охотников слышал, что для добычи лебедя надо плыть на Широкое, там они перелетные бывают. Угодья ключевских охотников на зверя (медведь, олень, соболь…) были к северу, северо-востоку и северо-западу от Ключей.

Наши охотники в те годы бывали и в Тигиле, в Уке и в Озерной.

Помню, как к отъезду папы на зимнюю охоту мама делала (лепила и замораживала) много пельменей (наверное, тысячи две, а может, и три). Сушила много сухарей из черного и белого хлеба. Сухари должны быть обязательно из свежего хлеба. Хлеб пекли дома.

Извержение Ключевской сопки

Не раз слышал разговоры об извержении в 30-е годы. Но сам я не помню, не знаю. Говорили, что земля на миг раскрывалась трещинами, что лава текла по Сухой речке в северо-восточном направлении. Но очень хорошо помню извержение сильное, которое началось во второй половине дня 29 декабря 1944 года. Уже в начале января 1945 года я зарифмовал то, что было. Тот стих не сохранился, но сестра Лиза и теперь его помнит. 8 класс, идет урок. Из окон класса хорошо видна верхняя часть конуса сопки. И вдруг затрясло, загремело. Из кратера на большую высоту выбрасывается огонь с дымом. Нас отпустили домой. Весь вечер мы наблюдали интересную, но страшную картину работы вулкана. Вверх выстреливается огонь и дым. А уже свысока из этого дыма падают на склоны сопки огромные камни (говорили, что «не меньше дома»). И правда или нет, но нам казалось, что мы видели, как эти камни скатываются вниз по склону. 30 и 31 декабря над Ключами гуляли тучи пепла. В тех тучах сверкали и гремели молнии. Временами было темновато, а то и темно. Мне запомнилось холодное утро 4 января 1945 года. Небо чистое, голубое. И морозное солнце. А снег черный от пепла. Сопка молчала. И тут-то мы увидели, что северо -западную часть конуса 01 колота и выброшена куда-то. И не с первого ли января 1945 года высота вулкана стала 4750 метров?

Нам показалось, что кратер стал шире, а это значит, что сопка стала ниже.

Осенью 1948 (или 1949) года было извержение. Картина извержения мне слабо запомнилась. Но помню, что землетрясения в ту осень были ощутимые. Мы вынуждены были спать в сарайчике дяди Ивы (в нашем дворе): И в ту же осень было сильное извержение Шивелуча. Не знаю, так или нет, но тогда о Шивелуче говорили, что он молчал (не извергался) 100 лет. Еще о той же осени. Она была тревожная, был сильный пожар в лесокомбинате, горел, как мне помнятся разговоры, бондарный цех, («бондарка» горит).

Еще о той же осени. Ученый вулканолог читал лекции в клубах о землетрясениях, о том, как надо вести себя, без паники покидать дома, выжинать в сарайчиках, на улице. За это спасибо вулканологам.

Лектор говорит о том. что надо без паники, без толкучки выходить из домов при трясении.                                                 

И тут вдруг здорово затрясло. Он прыгает со сцены и тревожно бежит к двери. Сельчане хохочут, т.к. трясение тут же закончилось. Так ли было, не знаю.

Во время землетрясения случались обвалы земли. Помню два таких обвала: на колхозном поле у овощехранилища и на огороде Ивлевых на Икрянке.

Сказки, предания, частушки

В мой 70-летний юбилей (1998 г.) дочь Наташа поздравила меня стихами. В них были и такие строфы:

Твоя мечта моей мечтою стала,

С тоскою думаю теперь о дальней стороне,

И очередь теперь моя настала

Сны дочке навевать о сказочной стране.

Медвежье ушко спать уже ложится,

и пляшут Гуманоиды вокруг него…

Камчатка звездочкой на глобусе искрится,

Спасибо ей за папу моего…

Дочери мои знают о Камчатке из моих рассказов. Сопки, горы, лес, река, озера, сенокос, рыбалка, снег, лыжи, звезды, осеннее солнце, осенние ветры, и т.д.

И конечно же, сказки и «были — небыли» — Знают о Камчатке внуки и внучки. Сказку о Ванюше-Медвежъем Ушке знаете, наверное, и вы. Эту сказку я слышал еще в 30-е годы. Нам, детям, рассказал ее дядя Ваня Буянов (его дети Евгений, Лида и Алла перехали жить в Крым). Предания «были-небыли», чудо дивное и диво чудное — об этом я наслышан много. Но многие и позабыл.

Например (быль?!) с Ключевскими почтовыми каюрами Соболевым, Ермаковым и Владимиром Удачиным. Собаки ездовые каждый год летовали на берегу реки ниже Ключей. Каюры по очереди неделями жили там, ловили рыбу и кормили собак.

Серьезно тревожили каюров по ночам странные явления. Когда потревожили дядю Володю, то он просто переставил палатку на другое место. Об этом я слышал на почте, где работал «сопровождающим почту» (начальником отделения связи был Мефодий Иванович Наумов, зам. нач. Рябенко Терентий Никифорович, до Наумова начальником был Ткачук). Было ли это с каюрами — я не знаю. Подробности их ночных тревог уж очень страшны своей необъяснимостью.

Разные случаи рассказы вались о многих непонятных явлениях. Все это вы наверно, уже не раз слышали. Например, о ночном костре на озере Куражьем. Приблизиться к берегу не давали волны. Чем ближе к костру, тем сильнее ветер от него, и тем выше волны. (Это, скорее, не предание, а сказка). Или рассказ о нашем сельчанине дяде Грише. Лодку на ночь привязал у песчаного берега протоки, а сам устроился в палатке. Неизвестный стук топора по лодке не давал ему поспать.

Сельчане дядя Павел и дядя Николай поздним вечером залезли в кукули (под открытым небом) после небольшой охоты на уток. Уснули. Утром просыпаются — они также в кукулях, но уже на самом берегу протоки (у воды, а ложились спать выше, у кустов) — это похоже на выдумку.

Рассказывали о протоке, в которой дно усеяно камнями (каменьями говорили раньше). Когда протока «усыхала» (была сухая или воды было мало), при сильном ветре камни пели и плакали человеческими голосами. Я такое место вблизи Ключей не знаю.

О гуманоидах, если так называть неизвестные существа: белые, небольшого роста, не ходят, а передвигаясь, как бы плывут в воздухе. Видел их трижды (1 августа 1946 или 1945 года, 2 августа 1948 или 1949 года, зимой 1948-1949 гг. ил и 1949 -1950 гг.). Но этому никто мне не верит. Это и хорошо Не верьте и вы.

С кажу только о первом случае. В августе 1990 год в отпуск на Камчатку поехала со мною моя жена Римма Викторовна. До этого она восточнее Ваш и нигде не была. В Петропавловске мы навестили мою односельчанку Лилию Сергеевну Тулупову. До этого мы с нею не виделись года 42 или 43 Ударились в воспоминания. Она и спрашивает меня, помню ли ту вечернюю подлунную уборку сена (хвощ копнится и стогуется волгом вечером, а днем он крошится), когда мы видели неизвестные существа. Это на правом берегу реки в местечке, которое в те времена называлось «У Новинки». Там у нас с Тулуповыми был хвощевой сенокос, а пырьевые были в других местах. Этот Лилии Сергеевны вопрос я выслушал с внутренним восторгом (вот ведь, Риммочка, было это!). Было нас в тот вечер «У Новинки» человек 5 или 6. Мне и теперь тот вечер представляется с правдивыми подробностями.

О частушках

Мне запомнилась частушка, которую я слышал в конце 40-х годов. Говорили, что сочинил и пел ее, играя на гармошке, местный житель Егор Турнаев.

Случилось так, что в конце апреля 1951 года мы вчетвером плыли на лодке 2 дня из Камак в Ключи (я тогда ехал домой из армии к осиротевшим сестрам на побывку. Умерла наша мамочка Анна Александровна 14 марта).

Из Благовещенская выехал 1 апреля. Из Усть-Камчатска шел на лыжах до Камак. Выше река уже вскрылась ото льда. В лодке были: Алексей Шапошников, Гоша Турнаев, я и паренек, ехавший в Козыревск. Старшим в лодке был опытный дядя Леша. Он знал, по каким протокам нам махать веслами, чтобы до ночи нам попасть в юрту (примерно на полпути Камаки — Ключи). В дороге Леша пошутил:« Гоша, ты хотя бы частушки пел». И Гоша пел. Без гармошки. Во время войны он короткое время служил в армии (где-то недалеко). Тут я и услышал частушки самого Гоши Турнаева. Мне он запомнился добрым мужиком.

Я помню одну из его частушек. Она о его командире, о курительной трубке.

Трубочка на диво,

Давай курить табак.

Память командира,

Осталась трубка мне.

О Троицкой церкви

Года 2…4 мне было, когда при звоне колокола на пожарной каланче я сказал моей набожной бабушке Шуре, Александре Павловне Михайловой: «Колокол блавостит (понятно, не мог выговорить «благовестит»), пойдем в церковь».

Она ответила: «Нет церкви, некуда нам идти». Так рассказывала мне бабушка, когда я подрос. Церковь закрыли, колокол увезли на каланчу, последнего служителя арестовали и увезли в неизвестном направлении. Да, мой дедушка Ксенофонт Ксенофонтович и его брат Иван Ксенофонтович были служителями в Троицкой церкви.

Дед Ксенофонт погиб в мае 1923 года при освящении реки перед началом хода лосося на нерест (паром разошелся, люди утонули. Народ стоял на берегу, все видел. На лодках поспешили к месту трагедии, спасли не всех. А дед Иван продолжал служить в церкви псаломщиком и священником до 1930 года, когда его арестовали.

Моя тетя Полина Ксенофонтовна помнит о письме деда Ивана окуда-то с материка, помнит слова: «Мне здесь плохо».

Как рассказывала бабушка Шура, семья жила в доме между церковью и рекой. Дом был отнят властью в 1927 или 1928 году.

Во время войны в этом доме проживала семья учителя Толстихина, после войны в нем жила семья работника лесокомбината Бойченко.

У западной стороны дома и во время войны и после красовалась высокая черемуха своим белым цветом в начале июня.

В семье всегда помнили добрую незамужнюю бабушку Варвару (сестра моих дедов Ксенофонта и Ивана, умерла в начале 30-х годов). Это она посадила черемуху (по-видимому, в 1920-х годах).

Новый дом построил мой отец в конце 20-х годов недалеко от церкви (метров 100). Старый дом был к северу от церкви, новый — к югу. У восточной торцевой стороны церкви, помню, стояли 3 дерева, стройные, красивые.

И помнится мне, это были лиственницы или ели.

Все, что было с церковью, — на  «наших глазах». До 1938 года в церкви была начальная школа (не знаю, с какого года, но знаю, что по 1938 год). На фотоснимке (декабрь 1937 года) хорошо видны новая школа и часть церкви.

Во время войны в церкви было общежитие ПТУ (может быть, года 2). Запамятовал, в церкви или соседнем доме (в котором одно время позднее был народный суд) был детский дом (я дружил с детдомовскими пацанами).

После войны в церкви обосновалась рота пехотинцев (для авиаторов был гарнизон).

Командир роты Болгов-капитан.

С бывшим лейтенантом этой роты Каневским я виделся в Ивано-Франковске в 1976 году.

Что было далее с церковью, не знаю.

В мае 1950 г я был призван в армию и уехал из Ключей. Через 20 лет (январь 19 70 г.) я приехал в Ключи в командировку на 30 дней. Церкви нет. За забором здание нового промкомбината, продукцию которого мне и предложили «продегустировать» мои родственники (водку «Русскую» и «Кубанскую»).

Помнится, как в те далекие сороковые годы мы, пацаны, проводили вечера на ступенчатом крыльце церкви, слушая веселые комиксы Гены Греченина, Владика Столярова.

Помню, мама и мои бабушки рассказывали о величественном убранстве внутри церкви, о множестве и божественной красоте ее икон.

В главных углах домов моих бабушек (Александра Павловна и Фелицата Константиновна) висели иконы — большая и маленькая, в праздники горела лампадка. У бабушки Шуры каждый год (до ее отъезда навсегда из Ключей в 1950 году) в пасхальную ночь проводили службу с религиозным песнопением верующие старички и старушки. Помню, бабушка ворчала и называла нехристями тех, кто при землетрясении бежал к ней и просил иконки, чтобы поставить в своих домах. Иконы возвращали бабушке с окончанием извержения-трясения (вот тут бабушка и поругивала их).

Детские игры

Конечно же, лапта. Играли и млад и стар (начинали игру пацаны, но она увлекала и мужиков). Для начала надо было определить, кто с кем в одной и другой команде. Тут и «стандартный» счет (какая-нибудь рифмованная детская считалочка), тут и споры. Затем розыгрыш биты, т.е. какая команда начинает игру. Победа добывалась умением, смекалкой, быстрым бегом, удачным ударом битой по мячу, расстановкой команды на поле и на подаче мяча. Выгодно было поймать-летящий мяч.

Ценились в игре мячи гутаперчивые (поймать его было сложнее).

Лыжи! тут вся наша радость. Не бег, а катание с гор. Хороши для этого «церковные» горки (1-я, 2-н, 3-я). И две горки пологие одна за третьей церковной, другая — недалеко от ближнего колхозного поля).

На пологих горках скорость набирается постепенно, лыжня прямая. И в конце спуска трамплинчик высотой всего-то не более полуметра А прыжки очень хорошие, мастера прыгали на 7 шагов и более.

Коньки ( в основном «снегурочки»). Помню — поздняя осень, снега еще нет, а озеро Глубокое замерло. Лед прозрачный, вода чиста, подо льдом гольчики и икиняшки плавают.

Зоська (типа волана) — кусочек шкурки с закрепленным камешком. Соревнование: кто больший счет выбьет, пока зоська не упадет.

Помню нашу детскую радость катания на «карусели», которую соорудил нам мой дядя Иов (видимо, в 1938 или 1939 году). Бревнышко длиною метра полтора вкопано в землю, в него вбит металлический штырь, на котором надсажено колесо от старой телеги. К колесу закреплена длиннющая жердь, на длинном конце которой закреплены жестко санки. В качестве двигателя — дядя Иов. Дорожка для санок по кругу полита водой — ледяная. Центробежные силы скидывали нас с санок в разные стороны, и мы хохотали в снежной пыли.

И еще вот что помню. Одноклассники по средней школе Кирсанов и Ларионов познали меня покататься в корзине с горы между Икрянкой и Пригородным.

Это незабываемое. Старая корзина (плетеная для нужд сельскою хозяйства) диаметром около метра и высотой около полуметра (в хозяйстве корзины использовались на санях) была обработана ребятами коровьим навозом), а затем на навоз лили воду, и дно ледяное, да еще как бы закругленное; прекрасно катится по снежному склону горы с огромной скоростью, не обращая внимания на верхушки кустов. При этом корзина еще и вращается!

Летом мы купались в теплой воде Конопленки (вытекает из Конопленского озера), в теплых ямках песчаного Собачьего озера (ямки выкапывали руками, вода в них быстро нагревалась на солнце), на черных песках, на берегу у хребта.

Местные названия рек, озер, проток

В стихотворении поздравлении с 60-летием (1997 г.) моего двоюродного брата Кудина Анатолия Ивановича (как работник гидрометеослужбы, он на водомете много лет вспенивал воды нашей реки от ее устья до верховья) я упоминаю Уйкоаль (река Камчатка), черный камчатский (вулканический) песок — бьюкос, гору Тыим (общее название гор Ключевская и Харчинская в наше время называемые хребтами).

имирно катит воды Уйкоаль

Кутху, владыка всей Камчатки,

Повсюду разбросал бьюкос…

Тыим зеленая в июле.

Нет. такие названия мы и не знали. Я эти слова вычитал у Крашенинникова. Мы знали в районе Ключей Старую и Новую Камчатку.

Условно их разделение начиналось от устья речушки Конопленка и заканчивалось примерно в 1,5 километра, ниже Сопочки (гористый мыс у пирса). Старая текла мощно (против ее течения нав веслах непросто, и буксир тащат баржу с трудом, как бы теснясь к хребту. Новая «в лоб» била собачий остров.

Названия приток Уйкоали (Еловка, Хапица) и озеро Куражье сохранились с давних пор. Не знаю, сохранились ли названия озер Сенокосное, Коноплянское, Глубокое, Гренадер, Глубокое.

18 мая 1950 года нас, призывников, на барже повезли в Усть-Камчатск. А ночь холодную с 17 на 18 мая мой дядя Ива, Александр Мирошников и я провели в восточной части этого озера у гольчиковой сети — и ближе к утру поплыли домой с гольцами.

В наших ключевских местах были названия проток: Чинекша, Поперечка, Домашняя, Кандейка, Уловная, речек Ключевка, Конопленка, озерцо Накша (опять воспоминания: как-то осенью, где-то в дальнем уголке озерца мы с дядей Ивой накопали ведро белой глины, чтобы побелить к 7 Ноября печи. Ее там немного, лишь слабый слой на глубине не более одного метра на илистом берегу у самой воды.

Может быть, я ошибаюсь, но понимаю так, что при Крашенинникове протоку Домашнюю называли Ключевой. Эта протока является как бы продолжением речки Ключевки.

Речка Конопленка вытекает из озера Конопленского. Летом вода сравнительно теплая, течение слабое, ключевых источников нет. Названа так по конопле, которую выращивали для получения ниток. В процессе обработки коноплю мочили в этой речушке или озере.

Теперь же я не знаю, в каком состоянии озера Сенокосное и Конопленское, не пробила ли их сквозняком река Камчатка.

Такую «шутку» сотворила река с озером Казачьим. Это 8 -12 км ниже Ключей. Было озеро в 1937 году, а в 1950 нет его, а есть фарватер реки. 1937 год. у Казачьего колхозная рыбалка, вдоль берега тонь, два островка Казачий и Собачий, моторный вельбот, отец взял меня на рыбалку, были и другие пацаны, босиком по миллиону белых коротких толстенных червей, находки каменных ножей, вечерние споры, кто в одиночку по берегу обойдет островок.

Всгрустнулось мне, а как иначе, Когда на сердце нелегко. Я вспоминаю давнее Казачье. Частицу детства моего.

Наша фамилия

По одним данным, Михайловы прибыли из Архангельской губернии, по другим — из Сибири, по третьим — из Усть-Илимского края. А может быть, из всех этих мест?

Из архангельских земель — в Сибирь, а далее на восток в Прибайкалье, потом и еще далее — на Камчатку. Пока не знаю. Архивы от меня дапеко.

Немало мне уже известно от бабушки Шуры, моих тетушек, из наших бесед с Кудиным Анатолием Анатольевичем и из его писем.

Теперь о моих размышлениях об имени Ксенофонт. Мой отец, мой дед, мой прадед носили это имя (прапрадед Иван). Бабушка Шура рассказывала, что и меня хотели назвать Ксенофонтом, но она настояла на имени своего отца Павла Юрьева.

Рыбаки, охотники Михайловы были и церковными служителями.

Может быть, поэтому в нашей фамилии бытовало это имя (имя церковное).

Далее мое размышление, надуманное, приводит к несерьезной легенде. Ксено — в переводе с греческого: чужой, иностранец, гость. Фонт — также с греческого — фонтан, источник, ключ. Значит, Ксенофонт — прибывший с чужого ключа.

Вот почему мне интерсно знать, не только откуда, но и когда и с каким именем прибыл мой пращур в Ключи. Или это прапрадед Иван, у которого в Ключах родился сын, получивший имя «с другого ключа», т.с Ксенофонт. Или прадед Ксенофонт уже с этим именем приехал в Ключи, — эту мою легенду всерьез не воспринимайте.

Большинство из перечисленных вами фамилий мне известны. Константин Катов и Василий Селиванов трудились в колхозе «Вперед». Как и мой отец, они летом рыбачили, заготавливали сено для коров и лошадей, работали на полях — огородах, а при первом снеге и морозе уезжали на охотничьи угодья до марта. С их сыновьями Анатолием Катовым, Борисом и Григорием Селивановыми мы росли, учились в школе и на улице. Помнится, какой-то день лета 1946 (1945?) года сельские коровы, чем-то встревоженные, прибежали из леса. Но катовская корова из леса не вернулась. Катов нашел ее в лесу, заваленную лесным хламом. Ее задрал медведь. Говорили, что Катов пойдет с ружьем на встречу с медведем, который вернется к корове через несколько дней, когда от нее «пойдет дух».

Уважаемыми стариками на селе были дед Катов и дед Рыжов. Мне, пацану, они запомнились бородатыми, сидящими на уличной скамеечке у дома Катовых и играющими в шашки. С одобрением гулял по рукам соседей рисунок, сделанный моей тетей Галей (по-видимому, в середине 30-х годов), на котором она зафиксировала крупным планом в меру обросшую голову кого-то из этих дедов.

Рыжовы, наверное, были мастерами плотницких дел. Помнится их новенький добротно построенный домик на улице Колхозной и красивое с троение во дворе (столярная мастерская или банька).

При беде гроб смастерить сельчане обращались к Рыжову.

На улице Кирова между домами Михайловых и Катовых стоял дом Селивановых. В конце 30-х начале 40-х годов на дворе Селивановых был построен дом большой и всеми уважаемой семьи Гареевых.

У Селивановых было четверо сыновей — Николай, Василий, Борис и Григорий, и две дочери — Ольга и Татьяна. Николай и Василий служили в армии, как мне помнится, во время войны. Василий погиб на фронте. Летом какого-то года (1943-1944?) Алик Толстихин и я перевезли Бориса на лодке на левый берег реки, высадили его на берет чуть ниже Накши. Борис сказал, что хочет по берегу пройти до Гренадера, где его отец бригадой ловил рыбу. Я и теперь считаю, что это был его смелый (учитывая возраст) поступок. Ведь надо было идти густо заросшим деревьями и кустарниками крутым берегом километров 5 — 8. К тому же это те места, где летом можно было повстречаться с медведем.

В морозный день зимы 1945 г. (наверное, в феврале) Ключи провожали в армию ребят 1927 года рождения. Среди них был и Боря Селиванов. Стартовой площадкой мобилизованных была территория вулканостанции. Предстояло им совершить лыжный пробег до Усть-Камчатска.

В военное время Таня Селиванова и Маша Юрьева для нас, школят, стали героинями. Они, 18-летние, добровольно ушли в армию. Семья фронтовиков Захаровых (Маша вышла замуж за Михаила Федоровича) проживает в Климовске с 1961 года. На карте города есть фотография ветеранов войны. В центре фотоснимка стоит Мария Ивановна.

Семья Татьяны Васильевны Селивановой живете Волгограде.

Столяров работал сторожем в «Ингеграле». О нем говорили, что он добросовестный сторож, что он ходит вокруг «Интеграла» всю ночь. У него были сыновья Владимир (во время войны был в армий Александр, Геннадий, Анатолий, Владик и две дочери. Их дом в начале улицы Набережной (метров 100 от «Интеграла», на сравнительно крутом берегу реки.

Хороша вода в Столяровском ключе! Но в июньское половодье водичку из этого ключа не взять.

С Геннадием мы были одноклассниками с 1 по 6 класс. В школе он был шутником. В 4 классе поднял руку на уроке, говорит: «Екатерина Николаевна, можно, я постою». Она разрешает. И он весь урок простоял за нартой. Мыс ним враз пошли в армию, но в разные направления от Ключей. Анатолий, как я слышал, жил в Крыму.

В снежные зимы было скучновато в Ключах в сельском клубе «опять то же кино, что и вчера».

Вечером в непогоду хорошо пойти к Столяровым. Сам Столяров, как нам казалось, был рад, что у него в доме собирается молодежь. Он рассказывал нам о себе, о Москве, о гражданской войне, о ключевской жизни того времени, когда он приехал на Камчатку.

Нам задавали не простые вопросы. Над нашими ответами посмеивался. Меня спрашивал: вот ты в десятом классе, скажи, почему до 1928 года в Ключи ласточки прилетали, а теперь не прилетают.? Или еще вопрос: скажи, как Бойченко зимой обходится без дров (Бойченко его сосед, начальник или мастер цеха в лесокомбинате)? И сам отвечал на этот вопрос. Ответ был юморной. И еще помню его вопрос: скажи, сколько лет надо, чтобы икиняшка стала рыбой?

В доме Столярова одна большая комната, а посередке русская печь (так мне запомнилось).

 И вот в пургу вечером в доме Столярова одни играют в «подкидного» или в «66», а другие — в шашки.

С Тулуповыми мы были связаны сенокосными угодьями.

Тете Марфе, как и моей маме, досталась тяжелая доля. Они молодые оказались без мужей, одни растили детей. У тети Марфы были два прекрасных сына Николай и Владимир и три дочери — умницы, красавицы — Вера, Лилия, Нина.

Сыновья были призваны в армию, по-видимому, во время войны. Коля запомнился мне тем, как остановил нарту (с собаками), когда она по инерции по льду приближалась к полынье на болотистом заливчике у первого зимнего мостика.

А Володя был отличным пловцом. Он аккуратно, бесшумно, без брызг плыл вольным стилем «вразмашку» Не знаю, на спор или просто гак, он переплыл реку от устья Конопленки на противоположный берег. Это я видел. А течение здесь не слабое, а еще и вода холодная (опасны судороги).

Вера. Лилия, Нинаживуг в Петропавловске-Камчатском.

Скажу, что Нина в начале 40-х годов явно проявляла актерские способности, играя с Аллой Буяновой спектакль в 2 актера (что-то о разговоре директора с вахтером).

Пузаковы жили рядом с сельсоветом на ул. Кирова. С Анатолием Пузаковым служили в одной части под Благовещенском. Парень он был видный, у девушек пользовался успехом. К вечерним танцам в сельском клубе он тщательно начищал сапоги и смазывал их тонким слоем декстринового клея, который был на почте.

Ясневы жили в самом начале ул. Кирова, рядом с правлением колхоза. Помню, лысую гору у Накши называли ясневской (еще до войны). Говорили, что Яснев пас телят в нижней части Ключевского хребта. Однажды огонь от костра полыхнул на деревья. Так ли было на самом деле, не знаю. Его дочь Феоктиста вышла замуж за уважаемого сельчанина Карташова.

Говорить о Ключах — это значит, говорить о колхозе, о лесокомбинате, рыбкоопе, о школах, детдоме и интернате, о гранпорте, о почте и т.д.

А это значит — говорить о людях. Первые председатели колхоза «Вперед» Щенников и Михайлов. Третий председатель Егор Ефимович Шатерников был рулевым колхоза не менее пятнадцати лет.

Особенно трудные годы для него были годы войны. Он с супругой был в здешних местах в 70-х годах, были они и у меня. Одна из его дочерей живет в Подмосковье. Сестры Людмилы Егоровны живут на Амуре и в Петропавловске.

Делегатом на ВСХВ — от Усть-Камчатского района в 1938 или в 1939 году был наш колхозник Николай Егорович Ушаков. «Коренными» колхозниками были Алексей Васильевич Коллегов, братья Бобряковы, Селиванов, Катов, Удач ин и другие.

Очень полезным был прием в колхоз новоселов (помнится, из Белоруссии) Башарина. Юрченко, Казачка, Жмачинского и других.

В Ключи они прибыли летом 1940 года.

Великими труженицами сельского хозяйства были женщины-колхозницы.

О церковных горках

Как же мы любили церковные бугры, «церковки» 1-ю, 2-ю, 3-ю. 1-я теперь на границе города, на ней строения Гидрометеослужбы. И какая же она стана маленькая! А нам казалась и большой и крутой. Правда, такой ее делали снег и ветер. Северный склон малоснежный, наверху много снега, а внизу есть и наносы снега, естъ и выветренные места Один из спусков для храбрецов, сложный тем, что после приличной скорости на заледеневшем спуске — вдруг резкий подъем на заснеженное возвышение. Я не сумел совладеть с инерцией тела — и я врезался головой в сугроб. После 1-й «церковки» плавный подъем на вторую. Спустившись со 2-й по юго-восточному склону, можно подняться и на третью. Дальше мы непременно спешим на лыжах на 20-е пологое. Там катание было опасно тем, что вроде бы горы нет, но скорость при спуске большая. А при насте едешь между деревьями, лыжни нет. Вдоволь накататься, а значит, приятно умаяться удавалось, когда по просеке дойдешь ватагой до Домашней сопочки (около 12 км). Я был на домашней только один раз.

Были и смельчаки — лыжники. До или после войны мы видели, как черная точка как молния спускается с Заречного вулкана зигзагом по просеке (теперь ее нет, заросла, но на фотоснимке у меня она есть).

Это кто-то спускался с горы на лыжах.

Что такое бары, я почувствовал трижды. В конце мая 1950 года нас, новобранцев, 1928 года рождения, на не самоходном судне подвозили к грузовому пароходу (помнится, «Любовь Шевцова», стоящему на рейде в Камчатском заливе. Буксир тянул за собой наше судно из реки в океан на длинном тросе. Для Усть-Камчатских ребят это было привычно, а нам, ключевским, бары были впервые. Судно было открытого типа, как баржа, поэтому нам хорошо было видно, куда нас несет, скорость движения баржи к барам была немалая. Понимаю теперь, что скорость буксира с баржой должна быть больше скорости течения реки. И трос, соединяющий буксир с баржой, должен быть длинный. Мне и сейчас видится, что в первую волну баров баржа вошла под прямым углом. Чувствовалось, что река встречается с волнами океана и спешит нырнуть в него. Нас обдало брызгами этой встречи. Было и интересно, и жутковато. Трос (канат) уходил в волну, а буксир терялся за волнами.

В марте 1951 года умерла моя мама. Армейское начальство посоветовало мне побывать дома с осиротевшими сестрами (обе младше меня). 1 апреля я выехал из Благовещенска. От Владивостока до Петропавловска-Камчатского плыл на турбоэлектроходе «Вячеслав Молотов» (на нем же я возвращался из Петропавловска во Владивосток). Он ходил по расписанию, время в пути «без четырех часов четверо суток».

В Петропавловском порту попросился на грузовой пароход («Иван Ползунов» или «Иван Кулибин»?), который шел в Усть-Камчатск. Плыли двое суток среди бескрайних льдин. Ночью светила луна, с корабля до причала i sa юсе пассажиров (нас было мало) перевез катер. Море было спокойное. Весь поселок на косе был в глубоком снегу, и тишина после пурги.

Это было 18 или 19 апреля. Переночевал на косе у Косыгиных. Назавтра переехал в Усть-Камчагск. Позвонил на почту в Ключи сестрам. Тут одарили меня лыжами. Я на них двинулся по направлению к Ключам. Надо было спешить, т.к. река уже прошла до Камак, и она не сегодня-завтра должна взломать ледяной покров в Щеках. День был хороший для дороги, безветренный (такие бывают после сильной многодневной пурги). Снег глубокий, но лыжня была (кто-то уже пошел на лыжах). Настроился дойти сегодня до Нижнего, но не получилось. Легко дошел до Хваленки». На берегу в глубоких снегах одноэтажные строения. Только разговорился с солдатами, пришел старшина-сверхсрочник. Он сказал, что звонили сестрицы, и он с женою приглашает меня на обед. Его фамилия, по-моему, Приставка. Его жена Валентина Павловна Удачина, подруга моей сестры Лиды. На обед были пельмени! Усталость снял разведенный спирт. В результате я у них переночевал. Назавтра я продолжил путь по глубокой лыжне. Ярко светило солнце. Из Нижнего я вышел в полдень. В Щеках встретился с корейцем, который шел на лыжах в сторону Усть-Камчатска. Стало темнеть (в Щеках рано смеркается), когда я попросился переспать у двух мужчин (отец и сын) на гидропосту (этот пост примерно в середине Щек, а не тот, что ближе к выходу из них). Эти добрые люди угостили меня хорошим чаем, и я прекрасно выспался на полу в их теплом доме. В сумерках я повернул к ним на лай собаки и светящееся огоньком окошко. Их жены — матери дома не было, лежала в больнице в Нижне-Камчатске или Усть-Камчатске. Перед сном мужчины спросили меня, играю ли на музыкальных инструментах. «Нет не умею». И они стали играть на двух инструментах — гармошке и гитаре.

Я быстро уснул. А утром пошел далее, в Камаках, они мне советовали при выходе из Щек взять вправо и быть осторожным. А выйдя на санную дорогу (это по ней возят сено камаковские жители), идти по ней влево (а не вправо, на сенокосные угодья). Спасибо этим людям.

Много раз на барже при выходе из Щек я радовался знакомой картине: голубое небо, впереди ключевская гора Тыим (Ключевской хребет), а слева Ключевская сопка. Эту же картину при солнечном дне я видел теперь, выходя из Щек на лыжах!

В Камаках я был всего один день — 23 или 24 апреля 1951 года. Это небольшая деревенька с низкими домами в глубоком апрельском снегу. Знакомыми моих папы и мамы были Расторгуевы. Туда уехала в 20-х годах, когда вышла замуж за Томилина, моя тегя Ира. А еще раньше там бывал с торговлей родственник моей бабушки Фалисты — Косыгин, который посетил Камаки последний раз около 1915 года.

Река до Щек уже взломала лед, от Камак до Ключей, на лыжах не пройти. Поэтому мы вчетвером (Алексей Штильников, Георгий Турнаев, паренек из Козыревска и я) пошли в Ключи на лодке. Прибыли в Ключи на Пасху — 27 апреля 1951 года.

В третий раз я попал в бары, когда возвращался из домашней побывки в часть. 20 (или 21 мая) 1951 года я обратился к капитану небольшого морского катера с просьбой взять меня до Петропавловска. Меня взяли, наверное, потому, что я был в военной форме, а команда катера—военные моряки. На этом катере ехала из Петропавловска, как мне помнится, 2 или 3 секретарь райкома партии, симпатичная женщина в кожаной куртке. Нас хлестко встретили бары. Катер врезался в первую волну, вода обкатила его с носа до кормы. Мы стояли на камбузе среди нескольких квадратных столиков, закрепленных на полу, и держались за поручни у стенок. Катер становился на волне то носом ввысь, то носом вниз. Бары прошли. И тут как-то вышло, что катер идет вдоль косы, волны разбушевавшегося океана бью г его по правому борту. Команде не удавалось поставить катер к косе. В какой-то момент катер пощупал песчаное дно и даже полуприлег на левый борт. Но на катере, видать, были опытные моряки. С очередной волной катер становился на воду. Команда пыталась сделать маневр. Наконец, это ей удалось. Катер встал на килевую качку и пошел в океан. Ну а мы с секретарем здорово «потравили» и на камбузе и за борт. То плавание на военном катере, конечно же, запомнилось не только мне, но и команде, и женщине в кожаной куртке.

Усть-Камчатск я знал слабо. Летом 1944 или 1945 года наш класс (и еще какие-то) был отправлен на подсобные работы на РКЗ-1, наверное, на один месяц. Поселили нас в школе. У всех были перочинные ножи. В один из первых дней этими ножами мы чуть было не поранили нашего руководителя от РКЗ. Мы соревновались в метании ножей во входную дверь классной комнаты. Бросали все враз, по команде одного из наших ребят. Ножи уже летят, а в это время открывается дверь. Это пришел навестить нас этот старший товарищ. Он нас поругал. Питались мы в столовой. Говорили тогда, что эту столовую посетил Микоян в начале войны. В столовой нам нравились крупные рыбные шарики. Мы что-то напевали: «…и тефтели надоели». В первые дни мы очень накушались рыбных консервов из горячих банок. Запах этих горячих консервов сопровождал нас по всему заводу.

Следующие мои поездки в Усть-Камчатск были летом 1948 и 1949 годов. Это была моя работа. В отделении связи я был сопровождающим почты в летне-осенний сезон. Иногда почта шла на барже без почтового сопровождающего (сдавали небольшую почту на баржу капитану-рулевому). Баржа швартовалась к причалу на косе. Почту забирало местное отделение связи, или к барже подходила моторная лодка из усть-камчатской конторы связи. Однажды испугались мы с парнем, с которым на такой лодке везли почту от баржи. Было много посылок, мешки с почтой. Лодка была перегружена, ветерок поднялся или встречный катер прошел — пошла волна. Вот-вот будет захлест воды в лодку. Но все обошлось.

Мои поездки в Усть-Камчатск: были очень кратковременными: сдал почту — и опять на баржу. На самом носу косы я получил уроки ловли рыбы способом «толкачом». Учил меня этому прекраснейший дядя Костя (Константин Алексеевич Косыгин). Быстрое течение реки. Дядя Костя держит веревку (длиной не более 10 м), привязанную к короткой рыболовной сети (длиной 8-15 метров).

Я держу в руках коней деревянного шеста (метра 4 длиной). Другой, вилкообразный его конец упирается в буек сетки. Все это делается на бегу, надо не очень-то отставать от течения реки. При этом буек сетки надо держать как можно дальше от берега (а берег песчаный низкий), надо толкать буек шестом. Я еще раз пытаюсь увести буек от берега подальше. Вынимаю шест из воды. Дядя продолжает сам бежать за сеткой или передает веревку мне, мы бежим, но, наверное, отстаем от течения, как бы придерживаем сетку. Буек опережает нас, и сетка вытягивается вдоль берега. Это не желательно, но ничего не поделать. Добегаем до конца косы, придерживаю веревку. Сеть ложится на отмель. Выбираем из сети рыбины. Собираем сеть, опять идем к старту.

Отсюда же видим, как на противоположном берегу настоящие рыбаки добывают рыбу методом «черпаком». Стоит кунгас у берега, но сам против течения реки. В носовой части кунгаса рыбак — с сачком, не менее метра в диаметре.

К сачку в месте раскрытия привязана веревка, которую держит второй рыбак, в кормовой части кунгаса. Сачок в одно мгновение опускается в воду. Его быстро увлекает за собой течение воды. Второй рыбак по ходу в воде сачка выбирает веревку. Сачок, гонимый течением и подтягиваемый этим рыбаком, движется навстречу рыбе, которая сама лезет в раскрыв сачка. Все это происходит за секунды (так нам казалось) и рыбаки уже поднимают сачок. Рыба в кунгасе, и снова сачок в воду…

Константин Алексеевич как-то под вечер поручил мне на лодке переехать от берега у их дома на противоположный берег и проверить сеть. Берег там низкий, заболоченный. Деревьев нет, только кустарник. Я с удовольствием вынимал из сети навагу, мелкую камбалу, еще какую-то рыбку. Сеть тут же опускаешь в воду. На следующий вечер я повторил поездку к сетке. Эта рыбка шла на корм и собачке.

И еще. Дядя Костя научил меня ловить мелкую рыбешку с мостика у берега Называлась рыбка колюшкой, у нее колючий спинной плавничок. Опускаешь в воду (около метра глубиной) простое устройство типа сита (можно продырявленны й противень на веревочках). Сыплешь из ладони съестные крошки — приманку. Тут же поднимаешь «сито», в нем рыбки. В солнечный денек рыбку помещали на низкую крышу сеней. Колюшка высыхала и была готова к употреблению. Она жирная, вкусная. Тетя Паша говорила: «Это наши семечки».

Завод запомнился запахом горячих консервных банок, запахом рыбы и моря. Хорош, незабываем запах и солоноватый вкус прохладного океанского воздуха!

И еще запомнился трубопровод над улицей, по которому шли отходы из РКЗ на туковый завод. Мы, ключевские школьники, любили ходить на песчаный берег и смотреть на океан. Кто-то говорил, что в хорошую погоду можно видеть остров Беринга.

С интересом наблюдали мы, как баночки вручную наполнялись кусочками рыбы (работали женщины). Баночки по конвейеру подавались в электропечь, оттуда выходили закатанные и очень горячие.

Поселок запомнился мне бесконечными пирсами — стоянками катеров, моторок, лодок. Берег не широкий, а даже узкий (тут же огородные заборы).

Провожая нас в Усть-Камчатск, старшие советовали помнить, что Усть-Камчатск  наш районный центр, не хулиганить, на улице не плеваться.

Много усть-камчатских ребят проходили военную службу под Благовещенском. Они, как никто, были подготовлены к службе на воде.

В часы отдыха эти ребята на армейском стадионе мастерски играли в волейбол.

По службе в одном взводе я знал прекрасных скромных ребят Глущенко Юрия, Титкова Виктора. Косыгина Василия Ивановича, однофамилец Косыгина Василия Константиновича). Юра Глушенко — спортсмен первые места по бегу на 5, 10 км. В часы досуга он хорошо играл на мандолине. Иногда и пел. Запомнилось его исполнение песни, в которой есть слова:… тот дивный вечер и обрыв к реке, и чью-то песню чуть слышно вдалеке

При демобилизации (октябрь 1953 г.) мы расстались.

Все камчатцы поехали, конечно, на Камчатку. Через день я отправился на запад. Этот день для меня был очень тяжелым.

В наше время дороги Ключи-Усть-Камчатск не было. От Ключей на восток мы ходили максимум на 15 километров за шикшей. Летней дорогой служила река Камчатка. По ней на барже туда и обратно. По левому берегу — Черный Яр, Нижне-Камчатск, по правому — Хваленка, Березовый Яр, Николаевка. Однажды (на пути в Ключи) катер с баржой остановился на Хваленке (видимо, выходили пассажиры). Наверное, для обитателей Хваленки это было событием. В этот вечер на берегу собрались военные и гражданские.

Не раз видел, как пассажиров встречали на лодках, которые подходили к барже, и пассажиры спускались в них, а смельчаки прыгали.

Помню Гарькова, работал обходчиком телефонно-телеграфных линий. Работа опасная, не каждый может быть обходчиком. Зимой часто оледенение проводов приводило к их обрыву. Надо было на лыжах идти в сторону Хапицы или в сторону Козыревского совхоза в непогоду. Однажды его, как говорили, подрал медведь.

О Косыгиных. Это большая, всеми уважаемая семья. У Константина Алексеевича с тетей Пашей 4 сына и дочь.

Константин Алексеевич — племянник моей родной бабушки Фелисты (по маминой линии). Я был пацаном, но помню, жили Косыгины в Ключах по улице Кабакова. Перед войной они уехали из Ключей. Сергей и Иван -участники- войны. Иван погиб на фронте. Константин Алексеевич был смелый охотник. Он рассказывал об охоте на нерпу в Камчатском заливе. Восточный ветер нагоняет льдины в залив, прибивает их к берегу, охотники с ружьями и деревянными шестами по льдинам уходят далеко от берега. Там бьют нерпу. Эта охота очень опасна. Ветер может подуть от берега, и льдины с охотниками уйдут в океан.

В нашей части под Благовещенском служили двое Косыгиных, и оба Василия: Василий Константинович и Василий Иванович.

Девичья фамилия моей бабушки Феалисты — Косыгина. Об ее отце Косыгине Константине знаю немного: посланник по торговой части из Уссурийска. От двух жен имел 16детей. Вторая жена-дочь священника отца Якова. Все 16 детей жили вместе. Сестра моей бабушки Матрена жила в Ленинграде, я бывал у нее в 1953 -1956 гг.

Мама моей бабушки спасла от тифа всех 16 детей, а сама умерла. Говорили, на этом тиф кончился. 16 детей Косыгиных разъехались по всей стране. Николай и Александр учились в Петербурге, богатый отец отправил их туда с письмом к знакомому. Николай Константинович по торговой части в Тигиле жил, приезжал а Камаки кТомилиным (это в 20-х годах). Александр тоже по торговой линии пошел. Уехал в Америку, там остался. Писал письма в Ключи. В письмах вспоминал ключевскую жизнь, юколу и пенки (молочные). В 1919 году умер Константин Косыгин. Сообщили письмом Александру. И писем от него уже не было. У Ираиды Потехиной есть стихи об Усть-Камчатске.

Который день все ждем погоды

В порту, у моря, на реке

Обидно перед Новым Годам

Опять от дома вдалеке.

Дорога морем, путь небесный

Все перекрыто. Хода нет.

Откроются ли? Неизвестно.

Пурга. Снега. Усть-Белый свет.

И Устъ-Каччатсх. И Усть-Тревога.

Не затеряться б, не пропасть.

Пурга. Не сбиться бы с дороги.

О, Усть-Край света. Усть-Напасть.

Павел Ксенофонтович Михайлов:

Куражъе, Поперечка, Уловная,

Широкое, Чинекша, Гренадер…

Вода в Ключах вулканно-ключевая,

А Мчечный Путь божественный ковер.

Конопленка, Икрянка и Новинка,

На Казачьем — гуси и чирки.

Над обрывом тополь и осинка.

Под обрывом черные пески.

Кандейка, Накша, Харчино, Еловка,

Двухъюрточная и А тласов крест…

Я чувствую себя весьма неловко

В большой версте от этих чудных мест.

Черемуха, харем и глубока,

Шикша, жимолость, рябина, черемша,

Княжника, и малина, ибрусника-

От названий замерла душа.

Хагк-кета, горбуша, кунджа, кижуч,

Чавыча, нерка-красная, голец,

Еще добавлю хариус, микижу

И изойду на слюни. И капец.

 

ПУНТУС МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ

(Записано в г. Ключи 12 июня 2003 года)

Я, Пунтус Михаил Петрович, родился в селе Костобоброво Семеновского района Черниговской области. Это село было на стыке Украины, Белоруссии, России.

Жители отчисляли себя к Украине, Белоруссии и России. Мои предки все русские, и я себя считаю россиянином.

В нашей семье было четыре брата, четыре сестры. Родители и мать из крестьян, колхозники.

Три брата погибли во время войны. В январе 1934 года переехали на Кубань, станица Акчуринская Краснодарского края, и там пошел в школу.

На Кубани вымерло все кубанское население. Мы приехали, нам дали усадьбу, прямо в саду, было пять могил.

Восемь лет исполнилось — пошел в школу, в 1941 году окончил 9 классов. Служил в Черкасске, Майкопе.

После демобилизации поехали в Акчуринск. Ксении работы не было, поэтому мы поехали в Майкоп.

Там мы поработали до 1955 года. Работаем оба, а концы с концами не сведем, своей квартиры не было. Работали мы по 18 часов. Получили участок пол застройку, а денег не хватает. Построили времянку.

Заготавливали пиломатериал для своего дома. А потом с Камчатки приехал наш однополчанин Татаринцев Толя, он жил в поселке Центральный. Он нам сделал вызов.

Хотели поработать 5-10 лет.

Тогда был начальник Михаил Давидович Могилевский. Очень толковый руководит ель, он был начальник Центрального лесопункта.

Мы ехали поездом до Владивостока, оттуда пароходом «Азия» до Петропавловска. Один сын заболел корью во Владивостоке, его не берут на борт Жена со старшим сыном уехала и в Петропавловске нас ожидала После болезни мы сели на пароход «Гоголь». Она нас на морвокзале встречала.

Когда она приехала ее сразу в больницу определили. Потом ее санитарка взяла к себе домой.

Люди на Камчатке очень доброжелательные и добродушные.

Мы прилетели в Щапино, прямо в лесу аэродром. Мы летели на ЛИ-2, он вез яблоки в леспромхоз. Самолет был без отопления. А в декабре было очень холодно. Наш товарищ встретил нас на лесовозе. Жили у него с полмесяца. Работа нам нашлась по специальности.

Работал я шофером, лес возил с делян на нижние склады.

Толя жил на 37 квартале. Мы в Центральном жили. Частники построили для себя частные дома, и было около 10 бараков.

В поселках были школа, больница, рыбкооп. Потом М.Д. Могилевский говорит: « Дорофеевич уезжает, покупай домик». Я говорю: «У меня денег нет». — «Я дам денег».

Спрашиваем Дорофеевича: «За сколько отдашь?».

Он: «За десять тысяч».

Говорит секретарю — «Позови мастера-десятника».

Тот приходит. Могилевский спрашивает: «Где твой мешок»?

Он говорит — «На чердаке».

«Займи ему денег». Тот отвечает: «Пошли».

Приходим к нему домой, спрашивает жену: «Где деньги?».Она отвечает: «На чердаке в мешке».

Приносит десять тысяч. Я говорю: «Принесите бумагу и ручку, я расписку напишу».

Он на меня посмотрел и говорит: «Ты откуда?»

«Запомни, если ты будешь соваться со своими расписками, я себе денег не дам и выгоню с хаты. Я тебе доверяю, даю деньги. Когда будут, принесешь, отдашь, спасибо скажешь».

Мне больше ничего не надо.

Мы отдали за домик из бруса 10000 рублей. Не успели мы войта а дом, одна женщина приходит, вторая женщина приходит, мужчина зашел, ребятишки забежали, поздоровались и ушли. Приходят- кто несет ведро, кто — топор, кто — лопату, кто — стул, табуретку.

Мы вошли в дом — пустые стены, за два дня у нас все есть, продукты -мясо и домашние продукты, даже тарелки.

Люди нас первый раз видели, но встретили нас очень добродушно. У нас глаза на нос полезли. Мы не сталкивались с таким обычаем. Потом мы возвратили людям сторицей. Тебе нужна помощь, когда тяжело.

С соседями жили, что с родными сестрами, братьями, они к нам в гости ходили.

Дом никогда не закрывался, чтобы ветер не открывал дверь снаружи, в хату в щеколду палочку вставляли. Не было понятия о замках и запорах. На*ночь дверь не запирали.

Все были заняты работой, потому было так: что заработаешь, то получишь.

Я на материке в то время получал до 1500 рублей, а здесь без надбавок -2,3,4 тысячи.

С надбавками — больше.

Мы три года поработали к поехали в отпуск. У наших родных побыли, у боевых товарищей, заехали в Майкоп.

Едешь по всей стране, по боевым местам. Начали встречаться с боевыми товарищами, переписку вести, ветераны нашли друг друга, после демобилизации разъехались по всей стране, а потом нашли друг друга.

Начали встречи организовывать. Особенно помог нам фотокорреспондент: во время войны он был фотокорреспондентом в корпусе, а потом сделал нам альбом. Народ между собой был очень близок.

Центральное отделение Мильковского совхоза — это до укрупнения был весь совхоз. Я проработал управляющим центрального отделения вплоть до перевода директором совхоза «Ключевской». Приняв хозяйство, кадровых перестановок специалистов не проводил, работал с прежним составом.

За проработанные 10 лет в совхозе были и взлеты и падения, радости и горечь невзгод, но больше радости. Коллектив совхоза всегда обеспечивал потребности населения в качественной и количественной потребностях сельхозпродукции. На прилавках магазинов всегда имелась свежая продукция растениеводства и животноводства: картофель, капуста, свекла, морковь, из тепличного хозяйства огурцы, помидоры. Животноводческая ферма давала свежее молоко, получали яйцо, мясо. А рыбкооп, переработав молоко, выпускал сливочное масло, сметану, творог. Молока хватало всем и на все.

Кроме того, совхозную отправляли в свежем виде з северные районы, Магаданскую область и даже в Хабаровский край, Ключевской гарнизон на всю зиму заготавливал картофель, капусту и другие овощи для личного состава на полях совхоза. Прямо с поля, в ящиках картофель завозили в овощехранилища, что сокращало отходы в процессе хранения. Также гарнизон получал и продукцию животноводства в определенных количествах.

У нас был тесный контакт с командованием гарнизона. Николай Николаевчич Карчевский, а затем Виктор Константинович Зотов зачастую сами возглавляли работы на наших полях, ведь в выходные дни на полях работали не только военнослужащие, но и вольнонаемный состав. За счет этого в совхозе сокращались сроки уборки, а гарнизон получал добротную сельхозпродукцию для личного состава на всю зиму.

Население г. Ключи тоже не было сторонним наблюдателем жизни совхоза. В летнее время все коллективы предприятий города имели задание на заготовку сена из хвощей. Хвощ для КРС — это лучший вид корма — молокогонный. Дело еще в том, что в то время не хватало пахотных земель для выращивания травы на сено, поэтому предприятия города получили задания на заготовку сена. Обе стороны — население города и совхоз -выигрывали. Первые дополнительно получали хорошую продукцию животноводства, а у совхоза больше шансов появлялось в выполнении государственного плана.

Находясь на фронте, в январе 1944 года был контужен. Не знаю, бомба или снаряд разорвался рядом с моим окопом, т.к. в то время нас бомбили, шел артиллерийско-минометный обстрел одновременно. Меня откопали мои товарищи.

Когда я пришел в себя, увидел над собой шевеляшлгх губами солдат. Я не слышал, повреждений на теле никаких не было, только звон в ушах и боль в голове.

Командир роты младший лейтенант, когда у меня одно ухо «прострелило», попросил в санроту пока не ходить, а побыть на кухне, помочь повару, т.к. солдат оставалось в строю очень мало, по 5-6 человек во взводе. И в окопах находились друг- от друга в метрах в тридцати. Ждали пополнения. Я остался, через два дня стал немножко слышать вторым ухом. Ну, думаю, пошло дело на поправку и в госпиталь попросил не направлять, а остался пока на кухне. Через 3 дня пришло пополнение, теперь уже во взводе 11 -12 человек. Я поправился и ушел опять в окоп. 31 января пошли в наступление, часа в 2 дня получил тяжелое ранение, санитары подобрали часов в 5. Морось, снег — схватил еще двустороннее воспаление легких. Из госпиталя выписался. Годен к нестроевой службе, а голова начала давать о себе знать». Долгая история. В общем, за дело взялась Ксения Дмитриевна, т.к. ни госпитали, в которых лечили меня после войны, но врачи ничего не могли сделать, Я отчаивался, мне только 20 лет, а я калека. И вот меня переводят в полк, где находилась Ксения Дмитриевна. Она откликнулась на мою беду, ведь она сама прошла с боями от Кавказа до Праги санинструктором эскадрона, испытала все, сотням людей спасла жизнь, в том числе и мне.

Находясь в Пятигорске (там дислоцировались), начали капитально лечиться обманным путем, т.к. по медицинским канонам эти процедуры противопоказаны мне. Но Ксения назначила лечение соответственно диагнозу. К 1950 году я здоров, женился, демобилизовался. Постоянно ездил в санаторий поддерживать здоровье. А оно ухудшалось, работа отрицательно сказывалась. До пенсии оставалось 2 года, я посоветовался в семье, что я в состоянии работать только до обеда, а после обеда боли не дают.

Решили: бросай. Подал заявление Рожкову A.M. Прошу уволить меня из-за резкого ухудшения здоровья. Резолюция: Уволить по собственному желанию. Получил пенсионное удостоверение. Прошел медкомиссию: Инвалид войны по ранениям. Сейчас у меня II группа, у Ксении Дмитриевны — I группа по ранениям.

Когда ушли на пенсию, и еще здоровье позволяло нам, избирались и работали председателями Совета ветеранов ВОВ: Ксения Дмитриевна — 6 лет, а я 4 года.

Что могли, все делали.

 

СОЛЕЙЧУК ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА

(Записано 1 ноября 2002 года. г. Петропавловск-Камчатский)

Отец мой Сновидов Иван Федорович родился 20 октября 1900 года в Нижне-Камчатске.

У нас в родне были священники, а отец был партийным человеком, поэтому он о своих родственниках почти не рассказывал.

После того как отец женился на маме, он переехал в Нижне-Камчатск, там родились Володя и Полина. Потом они переехали в Усть-Камчатск.

Отец учился в церковно-приходской школе, у него были братья Иона, Семен, Петр и Константин. У Семена две дочери — Анна и Ася (Августа).

После окончания школы священник Геронтий отправил отца учиться во Владивосток. В это время началась революция, он не доучился и вернулся на Камчатку. Потом отец писал книгу о своей жизни, но рукопись где-то пропала.

Пропали много фотографий, где были запечатлены участники конференций, пленумов 30-х — 40-х годов.

Отец принимал участие в установлении Советской власти на Камчатке.

Потом, уже в Советское время, он опять ездит во Владивосток, учится па рабфаке. Рабфак находился в 3-этажном здании из красного кирпича.

В 1920- х годах отец работал в редакции газеты в Усть-Камчатске вместе с Владимиром Семеновым, там же работал и Афиноген Г’реченин и Пугачев.

После окончания рабфака его направляют на работу в Нижне-Улуский край.

Видимо, он там был женат, и был у него сын Владимир.

Когда Иону Федоровича расстреляли, он до этого, по-моему, г.абот ал председателем райисполкома, отец сразу приехал на Камчатку. Чтобы воспитывать дочерей Ионы Федоровича. Потом отец женился, они какое-то время жили в Нижне-Камчатске. потом в 1936 году переехали Усть-Камчатск, где он работал в райфинотделе.

Отец гордился, что был камчадалом.

Когда началась война, чтобы сохранить отца, как специалиста, его отправили в Харчино показали, что надо было родить четвертого ребенка.

После войны мы переехали в Ключи, отец работал в лесхозе, а потом в поссовете, откуда он ушел на пенсию. Отец рисовал картины, он очень любил пейзажи, потом он комбинировал, оран фрагмента известных художников и собирал их вместе.

У нас дома было много открыток, с репродукциями. Рисовал о» и камчатские пейзажи.

Отец умер 3 марта 1968 года.

Отец с матерью мало нам рассказывали о жизни.

Мать Евдокия Корякина родилась 9 ноября 1898 года, крещена 13 ноября 1838 года. Ее родители — петропавловские мещане Владимир Петрович Корякин, Евдокия Николаевна. Воспреемниками были тоже петропавловские мещане Николай Владимирович Григорьеи и Мария Константиновна Варрен.

Мать первый раз вышла замуж за Егора Бушуева и жила в Толбачике.

Мол бабушка в девичестве — Гарднер Евдокия Николаевна.

У деда Гарднера были друзья — Гетман и Кандер и Варрен.

Фирма Гарднер до сих пор существует, и Андрей матери на 65-летие купил столовый сервиз фирмы Гарднер и сказал — «Гарднеровские еще живы!».

У мамы с отцом были дети — Владимир, 1933 г.р., Полина, 1935 г.р., Борис, 1936 г. р. и я, 1943 г.р.

Отец с матерью встретились на «вечерке». Мать раньше жила в Толбачике и оттуда убежала от мужа Бушуева. Он ее сильно избивал. Она бь: та на 20 лет его младше. У них были дети — Екатерина, она потом вышла замуж за Атласова, они жили в Мильксвском районе. Дети ее живут в Начиках.

Елизавета жила в Долиновке, Вера вышла замуж и уехала на Сахалин. Лея вышла замуж за Сновидова Алексея, они жили в Средне-Камчатске, на Базе, потом в Макарке, Соня вышла замуж за Клочева Василия, жила в Харчино, потом переехали в Ключи, одно время жили в Макарке. Валентина вышла замуж за Ивана Джулая.

После того как мать убежала, все дети остались у Бушуева, он потом — женился на удмуртке.

Потом дети приезжали к матери в гости, они поддерживали отношения, мама сама ездила к Вере на Сахалин.

Мать участвовала в строительстве лесокомбината, она и печки делала, и стекла стеклила. Принимала участие в строительстве электростанции.

Когда отец с мамой познакомились, он вскоре сделал ей предложение, она сомневалась и сказала, что у нее в Толбачике есть дети.

Он ей говорит; смотри, чтобы потом не пожалела.

Мать жила в Ключах и умерла в июне 1985 года

Когда мать жала в Толбачике, у нее была очень злая свекровь Софья, мать Бушуева Егора. Как-то к ним приехал каюр, тогда было такое правило, накормить, дать кров, накормить собак и потом поесть с собой.

Приехал этот человек, переночевал и оставил им посылку от кого-то. Егор положил ка вешалку. Когда каюр уехал, у них началась ломота, зевота у всех, кто был в доме, начало корежить, а потом свекровь и говорит, этот мужик, наверно, что-то сделал.

Ну-ка Егор брось-ка посылку в печку. Не обеднеем.

Когда кинули, загудело все в доме, завыло, затрещало. Они выскочили на улицу и увидели, что из трубы выбивается пламя в форме зверей с воплями, рычаниями.

После этого все успокоилось.

Я помню Егора Бушуева. В 1953 году мы приезжали на Камчатскую Базу, где жила Ася, за переулком жил этот дед.

Он был в годах, здоровый мужичище, ходил в распушенных штанах босиком, лохматый, борода была седоватая. Рубаха с выпуском наверх и повязана веревкой.

Когда он и потом гонялся за матерью с дрыном, я пряталась в картофельную ботву. Но третью свою жену он не бил.

Я училась в Ключах во Второй начальной школе, потом на этом месте поставили вторую школу, восьмилетнюю, и сейчас там профтехучилище. Я помню здание церкви. Когда привезли корейцев в конце 40-х годов, они жили в здании церкви.

Они работали на деревообрабатывающем комбинате. Корейцы разжигали костры, варили пищу себе в таганках и съели всех собак в округе. Работали они хорошо, но чаше женщины у них не работали. Моя учительница была Галина Дмитриевна Садкова.

Мы жили бедно, у отца зарплата была маленькая, чуть больше 80 рублей, надбавок местным не платили. Его пенсию начислили 83 рубля. Еды постоянно не хватало, отецсам не рыбачил. В огороде выращивали свеклу, репу, картошку, турнепс.

Люди приезжие держали много домашних животных. А местным коммунистам не разрешалось держать крупный рогатый скот. Кроме кур и уток, нам не разрешали никого держать.

Нам рыбу помогал солить Василий Клочев, раньше в Харчино, правда, он ловил чиручем на проточке Уке. Рыбу в Харчино зарабатывали летом, делали столы, на них разделывали рыбу и солили.

В Харчино в церкви была школа, в ней было два ряда парт, заходишь -сразу кладовка, а где ал гарь, там жила учительница. Одну учительницу я помню — это Валентина Игнатьевна Неведомская. . Дома стояли на берегу. Магазин, рядом жил продавец Благодаев, недалеко Клочевы, Лифановы, Столбовы.

В Ключах был колхоз ‘»Вперед», у них был рогатый скот, овцы, телят выращивали. На его месте потом стал совхоз «Ключевской».

Климат был другой, лето было жаркое, а зимой сильные морозы. А когда были пурги, то дома заносило с крышами. Мы детьми прямо с самого конька дома съезжали вниз. Около Ключей река Камчатка но замерзала.

Возле насосной станции в Мордовии был бугорок, там люди находили камчадальские предметы, домашнюю утварь и даже попадались закопченные котелки. Виктор Смолин рассказывал, что возле Хапицы тоже был какой-то острог.

В Ключах было ФЗУ, здесь учились мой брат Владимир и сестра Полина.

Потом Владимир строил лодки и кунгасы в ДОКе.

На Камчатке все старые жители, у которых корни уходят в XIX век, между собой родственники.

Снимок, который опубликован на странице 141 в книге Эстер Бленда Нордстрем «Деревня в тени вулкана», сделан с Набережной улицы, — здесь раньше Брюхановы жили, Демидовы, потом Смирновы, сейчас здесь живут Горченины. Возможно, что этот снимок сделал Валерий Смирнов.

Видны лесхоз, его конюшня, вид на улицу Кирова, виден дом Петра Васильевича Коллегова.

 

УСАКОВ НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ

(Записано 18 июня 2005 г. в п. Ключи)

Родился в 1925 году в Пензенской области в деревне Лазаревна Каменского района. Родители занимались сельским хозяйством, они были колхозниками, колхоз назывался «Победа».

В колхозе выращивали зерновые культуры: пшеницу, рожь, горох, чечевицу, кормовые культуры.

У нас была одна корова, в то время в одном хозяйстве разрешалось иметь одну корову. Если нужна была лошадь, то ее брали в колхозе.

В нашей семье было 6 детей, кроме меня — еще 5 сестер.

Окончил деревенскую школу. Потом пришлось в 5-м классе учиться в селе Федоровка, за 12 километров от нашего села, туда родители отвезут в воскресенье, а в субботу обратно — пешком.

Тогда вышло решение учиться на заводах в ФЗО, а мне уже было 10 лет, и, как другие мальчишки, я пошел учиться в училище.

Пришлось работать на «оборонке». В 20 км от Пензы, рядом с деревней Чемодановкой. Делали дорогу и аэродром. Из нашего колхоза выделили три лошади и рабочих.

В декабре 1942 года, когда мне было 17 лет, призвали в армию. Нас направили на Дальний Восток. Нас, пензенских, призвали 1200 человек. Погрузили в телячьи вагоны, и мы целый месяц ехали до Гродеково. Там была пограничная дивизия, а нас включили в состав 22-й стрелковой Чапаевской дивизии 246-го полка, еще были 211 -й и 404-й стрелковые полки. Наш полк стоял в Сергеевке, там же был штаб 24-го корпуса, командиром был А.Р. Гнечко.

Командиром дивизии был полковник Свирс.

В 1942 году у нас было пополнение из Пензы.ас 1943-го — из Рязани.

С1942 по 1945 год мы учились военному делу, тренировались, были и марш-броски, и другие занятия. Пополнения у нас были и с Украины. Они должны были демобилизоваться, а здесь война началась, и их сюда направили.

В нашей роте старшина был из Чернигова.

Перед наступлением в Маньчжурию нам сделали отдых на 3 дня. Все вооружение, которое было, разложили и разрешили всем стрелять, сколько хочешь, из винтовок, автоматов, пулеметов. Ручной пулемет глохнул, ствол раскалялся, если из него стрелять около минуты длинной очередью.

Солдаты сбегали на фронт, писали рапорта.

В 1945 году, когда на западе война закончилась, командир объявил: «Сейчас будем готовиться очищать Дальний Восток от японцев».

С 8 на 9 августа 1945 года нашу роту назначили идти в дозор. На вооружении у нас были винтовки СВТ, десятизарядные.

Я был командиром первого отделения и был в головном дозоре. Мы шли по лесу, сначала пустили два танка и самоходное орудие, а пехота шла за ними. Шли, не встречая никого, дошли до японской заставы. Развернулись в боевой порядок, залегли, ждем. На заставе все спокойно, движения нет.

Потом дали белую ракету, и выходят пять японских солдат. Остальные разбежались, после того как американцы бомбили Японию атомными бомбами.

Там рядом было русское село. Но на марше нас обстреливали из леса, мы быстро разворачивались, ловили японцев и отправляли в тыл, даже не били их.

Потом вошли в город Мулин. Китайцы выходили на дорогу, дарили цветы, кричали: «Русь, Русь!».

Мы иногда бегали в самоволку. В Харбине около казармы всегда стояли местные русские девушки.

Нам дали паек на 3 дня, мы его сразу съели и три ,тня были голодные. После Мулина нас перевели во второй эшелон, шли в общей колонне. Направление — город Муданыгзян. Шли маршем. Подошли к Муданьцзяну, /;аяи команду — подготовиться к форсированию реки! Это было среди дня. Сделали подручные средства, форсировали реку. Наш взвод первый форсировал.

Нам сделали режим отдыхать всего три часа, чтобы быстрее Харбин схватить.

«Катюши» обстреляли Муданьцзян, там было много белогвардейцев, говорили, что там было около 5 тысяч человек. Потом их окружили.

После Муданьцзяна столкновений не было до самого Харбина. От станции Яблоня до Харбина мы уже ехали на поезде. Там дорога уже была нашей, солдаты сделали нужной ширины. Объявили отбой нам в 2 часа ночи. Утром просыпаемся — вокруг нас японцы, они уже сдались, их потом отправили в тыл. Поселились мы в японских казармах, очень было чисто. Давали паек, работала кухня, продукты были свои. Мы еще раньше знали, что нашу дивизию после войны с Японией переведут на Камчатку.

А .Р. Гнечко обманул японского генерала, он сказал, что они окружены и сейчас прибудут «катюши». Когда японцы сдались и узнали, что наших было меньше, чем японцев на острове Шумшу, то японский генерал схватился за голову!

Когда пришло сообщение, что Япония капитулировала, нам устроили обед, налили по 100 граммов спирта.

До этого тоже давали 1 бутылку спирта на стол, на 10 человек, его разбавляли водой. Потом спирт отменили — стала падать дисциплина. Мы договаривались и отдавали свою пайку спирта одному, потом другому.

Из Харбина на поезде мы доехали до Владивостока. На большой пароход «Совгавань» погрузили полк с материальной частью и лошадьми. 

Туда же штаб дивизии. До Петропавловска добирались 5 суток.

211-й полк оставили в городе, 34-й тоже в городе, а наш полк — в Дальний, привезли, выгрузили среди леса и сказали: здесь будете жить.

Натянули зимние палатки и начали строить. Выбирали прямые березы, доски привезли из Петропавловска. В декабре перешли в казарму, правда, не хватало стекол, вставляли целлулоид.

Дров хватало, лес рядом. 30 человек из полка послали в Ключи заготавливать материал для части, и я попал в это число.

До Усть-Камчатска ехали пароходом 10 суток, была зима — январь 1946 года. Ночевали в воинской части, которая занималась снабжением.

Из Усть-Камчатска до Ключей шли на лыжах 2 дня, ночевали в юртах, первую ночь в Щеках, вторая юрта была в 20 километрах от поселка. Старшим у нас был лейтенант Шубин,

В Ключах нас распределили работать. Было 30 человек из нашей дивизии и 30 человек из другой дивизии, их направили работать в Усть-Камчатск на завод заготавливать лед для сохранения рыбы.

Кого направили в механический цех, а меня — в лесосклад.

Мы возили на лошадях клепку со склада на пирс.

В 1946 году прошла большая демобилизация, в казарме оставалось по 5-6 солдат. Потом пришло пополнение. В Ключах мы работали до июля.

Я там познакомился с девушкой из Ключей, она работала на почте почтальоном. Они были местные из семьи Ушаковых. Ее отец Иван Иванович воевал на Курилах, он служил в Нижне-Камчатске. Потом он был известным охотником.

Из Ключей нас перевели на Хваленку во вторую роту. В Ключах тогда сыграли тревогу, говорили, что надо ехать на Курилы: японцы опять зашевелились.

Нас погрузили на баржу и перевезли на другую сторону реки Камчатки и пришвартовали к берегу, а местные на лодках стали к нам ездить.

Там находились казармы. Командиром у нас был фронтовик, полковник Попко, он сюда приехал с женой. Она была русская, а он поляк. Его жена носила польскую одежду.

Я демобилизовался в 1950 году, а женился в 1946 году. Когда я вернулся из армии, у нас уже было двое детей. Жена ко мне приезжала на службу.

С семьей мы поехали в Пензу, на мою родину. Жена писала туда, к моим родным.

Отец мой был ранен на войне в ногу. Он ходил на костылях. Он стал заниматься пчеловодством В Пензе мы прожили два года.

Там было тяжело, квартиры дорогие. Снимали квартиру, отдавали 300 рублей. Я, когда устроился на завод, спросил, как мне в очередь на квартиру встать, а мне сказали, что ты буду 1006-м. Детей отправили к бабушке. Там у нас еще один ребенок родился.

Я попросил вызов на Камчатку, дали вызов из поссовета. А дорогу оплачивало только предприятия. На Камчатку вернулись в 1963 году. Купили за 3 тысячи домик, в этой квартире жили 6 лет.

Потом купил новый дом за 7000 рублей. Последний дом я построил сам за один год. Я работал в рыбкоопе, возил хлеб. Потом перешел работать и магазин, потом работал в пожарке 7 лет, начальником был Кулибин — фронтовик.

Там была каланча, и висел один колокол из церкви. На каланче постоянно находился дежурный, он наблюдал за поселком.

Вначале были лошадки, а потом две машины. Одна с насосом, а вторая — просто бочка. Кулибин начал принимать у нас зачеты по дисциплинам.

Огород мы имеем 13 соток. Мебели у нас в магазинах раньше было малв, поэтому все делали местные мастера на заказ.

 

ЮРЬЕВА ОЛЬГА АНТИПОВНА

(Записано в г. Ключи 5 сентября 1991 года)

Моя девичья фамилия Савинская. Отца звали Савинский Антип Дмитриевич, мать- Попова Вера Захаровна.

У родителей в семье были дети — Мария, Шура, Наталья, Валентина, Петро, Ольга — самая младшая, Анфиса, Анисья, Ефимья вышла замуж за Коллегою Василия Флавиановича.

В 1915 году мы переехали в Ключи из Усть-Камчатска. В 1932 году в Ключах образовалась артель «Вперед».

У священника нижне — камчатского Геронтия Васильевича Коллегова была дочь Ольга, у нее была дочь Шура, она была замужем за Примаковым Иваном, у нее было двое детей, вроде мальчики, одного звали Геннадий, 1944 года рождения.

У камчатского правителя X. Бирича дочь Нина вышла замуж за Хартлинга

Когда едешь из Усть-Камчатска, выезжаешь за сопку Россыпь, слышно, как в Нижнем колокола звонят.

В нижне-камчатской церкви свечи зажгут, все блестело, церковь была небольшая, но богатая.

Хорошо помню Георгия Крамаренко, у него была рыбалка в Усть-Камчатске, он был общительный, уважительный, у него была дочь Маруся, 1902 года рождения, когда она приезжала в Усть-Камчатск, мы с ней играли на берегу речки. У Крамаренко был дом на Монастыре.

В Усть-Камчатске на берегу были старые-старые рубленые склады, их называли пакгаузы, полы были сделаны из бревен, распиленных пополам, когда туда попадала вода, то она не уходила, так точно были подогнаны.

Весной японцев навезут на работу на заводах, осенью увозят обратно, японцев мертвых жгли.

В Усть-Камчатске была пекарня у Казачука, он выпекал вкусные булки. Вязка юколы была 50 штук. В Усть-Камчатске был частный командир, у него жена была как барыня. Казаки работали по одному месяцу, почти каждом доме была корова. На Втором заводе стоял маяк.

У Дуси Сновидовой было много икон, их у нее забрали и увезли в город в молельный дом, но наши потом туда ездили, говорят, что там не так, как у нас.

Мой свекор, Иван Петрович Ушаков, 1902 года рождения, был староста в ключевской церкви, когда церкви на Камчатке стали закрывать, он сделал ящик, обшил его тесом, железом обколотил, положил туда старинные иконы, разную утварь и закопал под амбар. Когда его забрали, амбар продали переселенцу-кулаку, он начал строиться и нашел этот ящик.

Николай вышел — что такое, ладаном пахнет. Новый хозяин сказал: «Я поеду на материк, а потом приеду».

Что было в 1928 или в 1929 году. Его фамилия Коренков.

В Ключах на Троицу воду святили, неправильно баты связали, слеги вдоль положили, было 50 человек, 9 утонуло и мой муж Ушаков Иван. Раньше в бат чавычи входило 80 — 90 штук, кижуча — 400 штук, один бат год делали. На озере Гренадер много костей и черепов маленьких находили, наверное, эпидемия была.

767 просмотров