Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
цветы
LOADING...
Прогноз погоды
Газеты
logo_srch
VIP объявления
Жилье в Ключах

Воспоминания старожилов долины реки Камчатка

Обложка

ББК63.3(2Камч)
В77
Воспоминания старожилов долины реки Камчатки. Век двадцатый. — Петропавловск-Камчатский: Камчатский печатный двор. 2001. — 146 с.

Общественный фонд изучения Камчатки и развития коренного малочисленного населения полуострова ставит своей целью изучение культуры местных народов, колонизационных и этнических процессов, протекавших на территории Камчатской области. Фондом уже издано пять печатных работ. Данная работа является попыткой донести до современников воспоминания жителей долины реки Камчатки о событиях, происходивших в уже канувшем в историю двадцатом веке.

Книга издана на средства админстрации Усть-Камчатского районного муниципального образования и личные средства В. И. Борисова.

Составитель выражает искреннюю благодарность И. В. Витер, С. В. Гаврилову, А. В. Пташинскому и А. А. Каргопольцеву за ценные советы и замечания, высказанные при подготовке рукописи.
ISBN 5-85857-017-8
Э В. И. Борисов, составление, обработка, 2001

ВОСПОМИНАНИЯ СТАРОЖИЛОВ ДОЛИНЫ РЕКИ КАМЧАТКИ КАК ИСТОЧНИК ПО ИСТОРИИ ПОЛУОСТРОВА

Ко времени присоединения Камчатки к Российскому государству, по данным И. И. Огрызко, в долине реки Камчатки с притоками находилось 36 ительменских острожков. По сведениям С. П. Крашенинникова, в 1738 г. здесь имелось 2816 ясачных плателыциков, и, если применять численное соотношение между ясачным и всем населением долины как один к пяти, то число проживавших на берегах реки Камчатки можно оценить в 14080 человек. Учитывая, что во время военной колонизации погибла примерно пятая часть коренного населения, можно предположить, что численность населения полуострова в конце XVII в. достигала двадцати пяти тысяч человек. В долине реки Камчатки из них проживало около двенадцати-пятнадцати тысяч.

С приходом русских камчадалы переходят к моногамной семье. Этот период, характеризующийся началом проповедования христианства, изменением уклада жизни, возникновением товарно-денежных отношений и изменением типа жилья, отмечен спецефичностью брачных отношений. В долине реки Камчатки междy русскими и ительменами заключались национально-смешанные браки, в результате чего начались процессы обрусения ительменов и окамчадаливания русских, итогом которых стало возникновение этнической группы, получившей название «камчадалы».

Установление регулярных контактов с русскими переселенцами привело к изменению не только направленности экономики ительменов, но и форм их поселений. Уже к началу XVIII в. практически все население долины реки Камчатки переходит от полуземлянок к более прогрессивным жилищам — бревенчатым избам.

Основное русское население на Камчатке до 1741 г. было представлено только казаками. В 1741 г. на полуостров переселили пашенных крестьян, разместив две их семьи при реке Шигачинской, три — возле реки Мильковой и десять — на Ключах близ Ключевской сопки.

В 1744-1745 гг. в долину реки Камчатки прибыла еще одна группа крестьян. В 1750-х гг. они поселились в устье реки Кирганик и в устье протоки Пхлаухчича, рядом с большим камчадальским селением Машура.

В 1881 г., поданным Б. И. Дыбовского, на Камчатке проживали 1142 крестьянина, 534 казака, 359 мещан, 89 отставных «разного оружия» и 156 духовных лиц.

В 1912 г. полуостров был открыт для вольного заселения. В этом же году перебраться в долину реки Камчатки пожелали двацать шесть семей. Первая волна новых поселенцев состояла из староверов. Как правило, они образовывали новые обособленные селения, на первых порах практически не вступая в контакт с местными жителями.

С конца 1920-х гг. на полуострове активно работало Акционерное Камчатское общество (АКО), которое в 1930 г. завезло для работы в совхозах, на рыбоконсервных заводах и лесозаготовках 2387, в 1931 г. — 13854, а в 1932 г. — 12030 человек [Сергеев, 1936]. Эта тенденция в заселении долины реки Камчатки сохранялась и в последующие годы.

Наряду с указанными направлениями промышленности продолжали развиваться строительство, геология, транспорт и связь. Для них требовались новые специалисты. Численное соотношение между коренными жителями, старожильческим населением и вновь прибывшими поселенцами резко увеличивается и достигает примерно один к семи [Сгибнев, 1869; Браславец, 1968; Огрызко, 1973].

Каждый новый житель Камчатки, приехавший с материка, открывает и узнает историю полуострова из рассказов таких же, но приехавших немногим ранее, коллег по работе и знакомых. В 1950-1960-е гг. — время подъема молодого энтузиазма и бурного роста населения полуострова — на Камчатку приезжают различные специалисты: геологи, вулканологи, энергетики, строители, работники сельского хозяйства и транспорта и дру-гие. В этот период появляются различные мифы и распространяются факты, в действительности не имевшие места в истории Камчатки. Их устойчивому бытованию способствует постоянная текучесть населения.

В 1960-х гг. ликвидируются мелкие селения, происходит плановая концентрация населения в районных центрах и крупных поселках. В это время закрываются старинные села — Камаки, Харчино, Еловка, Кресты, Нижне-Камчатск, Верхне-Камчатск. В конце 1980-х и начале 1990-х гг., в связи с экономическими реформами в стране, наблюдается значительный отток населения из районов области в г. Петропавловск-Камчатский и за пределы полуострова. Население отдельных поселков уменьшается в два-три раза, в некоторых из них, таких, как Новая Долиновка, Крапивная — остается всего несколько семейств.

Сегодня жители городов и поселков могут много рассказать о Первой и Второй Камчатских экспедициях, соединив все когда-то прочитанное и услышанное и, зачастую, добавив для связки несколько придуманных случаев. Но есть небольшая группа людей, чья индивидуальная и коллективная память хранит информацию о строительстве новых селений и работе далеких экспедиций, различных случаях на охоте и извержениях вулканов…

Это — местные жители — те, кто сохранил местные предания и культурные традиции: камчадалы и старожилы, прожившие в этих местах не один десяток лет. Их рассказы всегда интересны своей нестандартностью, образностью, они помогают понять тяжелые условия жизни, психологию и нравственный мир людей, живших, кажется, совсем недавно в тех местах, которые открывает для себя каждый новый житель полуострова.

Коренным жителям и старожилам, хранящим память предков, не нужны подробные географические карты для того, чтобы объяснить друг другу, где у одного из них был охотничий домик, а где другому в тридцатые годы пришлось пурговать девять дней. Бабушки смогут распутать клубок родственных отношений и дополнить их такими подробностями, которых не найдешь ни в одном архиве, и окажется, что документы тоже иногда ошибаются.

Пусть не всегда совпадают даты, не во всем прослеживается последовательность событий, — это только подтверждает жизненность и искренность изложения. Рассказы жителей долины реки Камчатки являются ценным историческим источником, потому что знакомят нас с судьбами людей, из которых складывается ИСТОРИЯ нашего края.

История Камчатки на сегодняшний день изучена еще недостаточно. Только в последние годы появились отдельные работы по археологии, затрагивающие некоторые аспекты материальной и духовной культуры коренного населения полуострова в дорусский период. Опубликованы документы по экспедициям в северную часть Тихого океана, следственному делу о восстании ительменов в XVIII в., к юбилейным датам выходили воспоминания и сборники документов, охватывавшие советский период.

Наиболее популярными литературными источниками для изучения полуострова являются капитальные труды путешественников и исследователей — С. Крашенинникова, Г. Спелле¬ра, А. Лангсдорфа, К. Дитмара, Н. Слюнина, В. Маргаритова, А. Прозорова, В. Тюшова, участников экспедиции Ф. Рябушин-ского, М. Сергеева и других. Проблема изучения фактического материала усугубляется слабой архивной базой. Значительная часть фондов утрачена, другая находится за пределами полуострова. Имеющиеся в местных архивах документы относятся, в основном, к советскому периоду. Поэтому свидетельства старожилов приобретают особую значимость.

Долина реки Камчатки — территория полуострова с отличными от других районов географическими и экологическими условиями — еще в глубокой древности была заселена первобытными охотниками и рыболовами. Здешнее население на протяжении всего своего существования имело самобытную культуру, максимально приспособленную к суровым природным условиям. Воспоминания местных уроженцев и лиц, проживших на Камчатке более пятидесяти лет, помогают более объективно и достоверно воссоздать картину событий; дополнить и порой объяснить то, что написано в документах; реально увидеть ту психологическую ситуацию, на фоне которой разворачивались исторические эпизоды.

В отдельных случаях старожилы передают информацию, полученную от своих родителей, бабушек и дедушек. Таким образом, отдельные факты из истории полуострова можно датировать второй половиной XIX в., а некоторые — и более ранними годами. Например, уроженка Нижне-Камчатска Акулина Захаровна Портнягина (Греченина) рассказывала нам о том, что «на нижней заимке крепость стояла». Это сообщение подтверждает тот исторический факт, что с 1736 г. до середины XIX в. НижнеКамчатский острог находился на месте, которое сегодня носит название «Заимка».

Важным фактором в доведении рассказчиком до слушателей объективной информации являются его личностные качества — память, возраст, характер, образовательный уровень, темперамент, способность анализировать, а также наличие контакта между исследователем и информатором.

Установить контакт с рассказчиком помогает упоминание о прежних встречах с его родственниками, знакомыми, повествование о каких-либо местных событиях, знание частушек и обычаев. Интересно, что многие наши собеседники либо связаны родственными узами, либо знакомы друг с другом. Конечно, воспоминания не могут претендовать на полное и достоверное исто-рико-аналитическое освещение событий, о которых ведется повествование. Безусловным фактом того или иного события можно считать сообщение, которое подтверждается письменным источником. Надо учитывать, что человеческая память носит выборочный характер: иногда второстепенные происшествия рассказчику видятся в большей степени значимыми, чем главные, — это зависит от степени участия в них информатора или его близких.

Целенаправленная аудио- и видеозапись воспоминаний старожилов долины реки Камчатки ведется нами с 1991 г. Мы предлагаем читателям познакомиться с ними, изложенными на бумаге с незначительной правкой, полностью сохраняющей фактический материал. Здесь мы опускаем вопросы, которые ставились перед рассказчиком, и оставляем только его ответы, хотя отдельные встречи (и это видно из текста) протекали как беседы с равной степенью участия.
Мы искренне благодарны всем нашим собеседникам, их близким, экипажу катера БК-012 (капитан М. Гавшин) Усть-Камчатского морского порта, неоднократно оказывавшему нам транспортные услуги, а особенно семье Кошкаревых из г. Ключи, без которых вся эта работа была бы крайне затруднительна. Особое место среди информаторов, на наш взгляд, принадлежит В. М. Фомич(Чудиновой) и М. Н. Каргопольцеву, чьи рассказы позволили открыть много неизвестных даже специалистам страниц в истории полуострова.

Эта работа помогла встретиться с множеством людей, с которыми до нынешнего дня у нас остались очень теплые взаимоотношения. Мы надеемся поддерживать их и в дальнейшем.

Виктор БОРИСОВ

Устъ-Камчатск — Ключи — Петропавловск-Камчатский

БОБРЯКОВ ВАЛЕНТИН ПАВЛОВИЧ
(Записано 9 декабря 1993 г., г. Ключи)

Мой дед, Бобряков Андрей Мартелеевич, родился где-то в 1850-х годах. Бабушка, Александра Михайловна Михайлова, 1869 года рождения. Они приехали из Архангельской губернии. Дедушка служил на флоте, потом переехал в Усть-Камчатск. Из Усть-Камчатска он перебрался в Ключи, затем в 1900 году женился. Моя бабушка-переселенка из России, она приехала морем вокруг Африки в начале 1900 года. Мать моя, Живерякова, была из Ушков, она там родилась. Дому, где они жили, было сто лет. Отец родился в Ключах в 1902 году.

Мать рассказывала, что когда она вышла замуж, у них было восемнадцать голов крупного рогатого скота и лошадей. Богато они жили. А семья матери жила бедно. Были у нее два брата и две сестры, они хотели поставить новый дом, уже на реке Еловке лес приготовили, а потом произошла революция. Из этого дома сделали сельский клуб, потом этот клуб сгорел.

Мой дед в 1916 году возил на собаках губернатора. Под Мильково они провалились под лед, губернатора-то дед успел выкинуть из нарты, а сам схватил воспаление легких.

Основной пищей раньше была рыба, по тринадцать-четырнадцать тысяч юколы вешали. Раньше камчадалы собак молоком поили, чтобы сучка благородных щенков принесла. Принесет пять-шесть штук, посмотрят, двоих-троих оставят.

У нас было много батов, около Крестов осматривали для них деревья. Бат делали недолго. Стесывали верх топором, начинали каюрить (в данном случае снимать кору с дерева), оставляли борта сантиметра четыре, потом ставили четыре распорки, начинали рыбий жир топить. Польют ключевой водой, на берегу разведут костры, нагреют камни, наложат их в бат и закроют брезентом. Потом жир в бутылки разливали. Бат просмолится жиром и воду не пропускает. А снаружи его смолой обрабатывали, здесь смолу гнали, березовую. Потом стали смолу привозить в бочках. Специальное углежжение было, уголь получали из березы. Березу спиливают полностью, до корня, а снизу подтапливают. Много здесь углежжения было, человек восемь работало. Прямо, как самогон, его гнали. Потом бат просмаливали. Мы возили на батах любой груз. Сплотим три бата, сделаем настил, сплавляем сено сверху (тогда по восемьсот тонн сена косили на коноплянских озерах).

Коноплянка — это место, где раньше сажали коноплю, здесь тоже сажали коноплю, у нее семечки вкусные. Там отмачивали коноплю; вода тихая, чистая. А потом из конопли плели веревки, сети делали, торбаса шили, такая она крепкая. После войны перестали коноплю сажать. В войну сучили нитки из крапивы. Отец пойдет, нарежет пучки крапивы, получались из нее крепкие нитки. Сами делали деревянные седла для лошадей. За вечер нарту собирали.

От Козыревска до Ключей на собаках ехать четыре часа. Церковь в Ключах была красивая, клуб был рядом, спортивная площадка. После войны демобилизованные рокоссовцы (демобилизованные военнослужащие, служившие в частях, находившихся под командованием Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского) приехали, часто дрались. Потом из церкви склад построили, там он и сейчас стоит. Здесь были два татарина из местных, никто не хотел кресты с церкви снимать, так они снимали их. У одного семья была большая. Старухи говорили: «Своей смертью не помрут». Так и случилось: один замерз, пурга была, у дверей дома и замерз, а другой не похмелился, умер, сгорел в 1944 году.

Колокол в церкви был с узорами, на пожарной каланче колокол был не из церкви. Когда война закончилась, 9 мая мы все бежали в центр, колокол еще был.

Чайники у нас раньше медные были.

Кудлин Виктор Павлович6 (он был секретарем райкома комсомола, а я — ДОКа), хороший был секретарь, его любили, наша комсомольская организация все первые места на спортивных соревнованиях занимала.

Во время гражданской войны на Харчинских озерах была избушка. Казаки уходили разгромленные, они в Усть-Камчатске монастырь разграбили и Нижне-Камчатскую церковь, потом часовню и здесь церковь, и ушли. Думали, что они по долине ушли, их искали в Мильковском районе, а они ушли по реке на север, это было в 1922 году.

А дядя Петя в тридцатых годах охотился в районе Харчинских озер, с Ясневым, соболь от них ушел, после обеда они пошли по его следам, зашли в такое место — избушка стоит. Открыли дверь — там мешки, иконы. Посмотрели, брать побоялись. Культ личности был, это было перед войной. Дядю Петю забрали на службу, в эту избушку он больше не попал. Когда он лежал в больнице, я к нему приезжал, он мне все это рассказывал.

У нас раньше отец принесет хвост (имеется в виду рыбий хвост (в соответствии с народным поверьем тот, кто есть хвост, не болеет простудой)) подморозит, нарежет мелко-мелко и говорит: «Если есть хвост не будешь, на морозе мерзнуть будешь, и сопли течь будут».Здесь работала американская компания «Дэмба» (так местные жители называли русских предпринима­телей, крупнейших дальневосточных рыбопромышленников Альфреда Георгиевича (1880-1953 гг.) и Георгия Георгиевича Демби, владевших в районе Усть-Камчатска двумя рыбоконсервными заводами и рядом промысловых участков.), дед у них брал спирт ящиками, отец был грамотный, его не обманывали. У нашего отца был красивый малахай — более двух тысяч бус на нем было.

Был купец Власов (купец, вел меновую торговлю на севере Камчатки), около двухсот килограммов весил, а здесь катер ходил по реке Камчатке. Ему надо было ехать из Крестов в Ключи, а его не брали. Он вытащил канат, сделал ямку, уперся, катер вхолостую проработал, пришлось все-таки взять его с собою до Ключей. У него сыновья в войну погибли, а младший по ноге бочки с горючим закатывал (использовал ногу как рычаг при погрузке, поднимая с ее помощью бочку на плавсредство). Когда купца арестовали, он дверь в амбаре, где сидел, выломал и себе харакири сделал. Допрашивал его Морохов. Он тоже не своей смертью умер.

Был егерь, он ездил на Еловку, там какой-то старик-колдун жил. Егерь вез спирт; не доезжая Еловки, началась сильная пурга. А тот старик говорит: «Человек погибает», собак запряг, поехал, нашел его и заметил, что у него спирт. Егерь начнет уезжать из Еловки, день кружит, а к вечеру опять к этому дому, где старик жил, возвращается. Потом уехал домой, еловские приезжают и говорят: «Старик до сих пор пьяный».

Когда в Ключах колхоз образовался, все сдавали в колхоз, отец показывал бумагу, сколько туда отдали: шесть коров, восемь лошадей, двадцать восемь собак, седла. Когда колхоз в совхоз преобразовался, нам четыре тысячи рублей вернули.

Я работал на судоверфи. Здесь делали лыжи. Их отправляли на фронт, а выбракованные в магазине продавали, тридцать рублей пара стоила.

Раньше, когда мой сын болел четыре раза воспалением легких, давали ему молоко с медвежьим жиром, и все проходило.

Была примета такая: если кто-то поймает крестовку», долго не проживет. Николай Щенников поймал, отец говорит: «Это плохо», а сам потом тоже поймал. Николая только похоронили, затем отца. Крестовка примерно из одной тысячи — одна попадалась. Николай Щенников — внук Георгия Ивановича, первого председателя колхоза «Вперед» (первое коллективное хозяйство в селении Ключи. Основным занятием колхозников были рыболовство и сельское хозяйство. О Г. И. Щенникове подробнее читайте в работе Канторови­ча «По советской Камчатке». — М., 1931.)

ДУБРОВИНА ПОЛИНА КСЕНОФОНТОВНА

(Записано 10 декабря 1993 г. и 17 июня 1997 г., г. Ключи)

Мой отец — Михайлов Ксенофонт Ксенофонтович — приехал из России. Мать — Юрьева Александра Павловна, 1873 года рож­дения -местная. У Юрьевых было четыре брата. Мать В. П. Бобрякова — родная сестра моего отца. Помню бабушку, она спала на сундуке с узорами. Я родилась в Ключах, в 1917 году, в феврале. У меня были братья и сестры: Клавдия, Варвара, Иов, Ксенофонт. Всего в семье было шестеро детей. Мать с 1923 года осталась одна. Ехали святить воду в Духов день, после Троицы, паромы, баты разошлись и утонули девять человек. Это случилось 15 мая 1923 года.

Черных был женат на сестре моей матери, у них был сын Александр. Здесь, в Ключах, жила Евстолия Дмитриевна, она умерла в 1983 году.

Брата Ксенофонта убили в 1937 году, 4 декабря. Двоюродный брат Черных Павел в него сзади из винтовки выстрелил. Тот при­поднялся с колена, и Павел ему в голову попал. Павел получил за неосторожность три года тюрьмы. А потом кирпич с завода взял, его поймали и на фронт, на передовую отправили, где он и погиб.

В девять лет я пошла в школу, семь классов окончила, жили мы на улице Кирова. В доме были спальня и комната. Мы держа­ли корову и лошадку. Еще у нас были собаки и нарты.

В Ключах жили Каргопольцевы, у них было девятеро детей. Двое из них сейчас живут в Петропавловске: Аня и Клава. Учите­лями в школе были: Собачкин, Куксенко. Кияниченко преподавал метеорологию. В классе было пятнадцать-двадцать человек, у нас здесь и устькамчатские, и нижнекамчатские, и козыревские учи­лись. В школе раз в день, давали пирожки и чай.

После школы я пошла работать на почту, полгода работала почтальоном, а потом кассиром. Замуж вышла в 1935 году, в восемнадцать лет. Муж работал завклубом, киномехаником. Он приехал раньше по вербовке комсомола. Его в 1941 году при­звали в армию, служил под Горбушей в Усть-Камчатске. Его убили на Курильских островах, в 1945 году, когда он стоял на посту. Убил его японский снайпер.

Церковь в Ключах ломал брат Ирины Измаиловны Браги-ной со Столяровым. Церковь в 1929 году закрыли, там сделали школу. Креститься негде было, а у моего отца был брат, Иван Ксенофонтович Михайлов. Ему отвели маленькую-маленькую хатенку. Ходить никуда не разрешали, а потом арестовали где-то в 1930-1931 годах и увезли в Сибирь. Он только одно письмо написал. Я была девчонка, ходила в каталажку, он мне все свои копейки отдал: «На», — говорит, — «Все равно отберут».

Второй мой муж — Дубровин Алексей Поликарпович — сиби­ряк. Ему мой племянник Михайлов Павел Ксенофонтович в 1985 году посвятил такие стихи.

Послание А. П. Дубровину

Алексей Поликарпович, здравствуй!
Сядь к окну, эти строки прочти.
Я хотел бы по плотному насту
В этот день к твоей юрте прийти.

Это там, у истоков Маимли,
Где Шивелуч седой задремал,
Где не гордый олень часом зимним,
А отец мой от пули упал.

Онеметь бы от чистого неба,
От камчатских красот опьянеть,
И у старой раскидистой вербы
На хребты и на сопки смотреть.

Да не слышать бы рокот моторов,
Тишины бы наслушаться всласть,
И от чувства любимых просторов
На родимую землю упасть,

И обнять бы ее, целовать бы,
Окропить бы счастливой слезой…
Но не видеть мне сказочной лавы,
Не напиться воды ключевой.

С Дубровиным я прожила двадцать шесть лет, у него была упряжка собак, рыбы вешал по семьсот штук, иногда коптил.

Мы ходили копали сарану (лилия даурская, в дорусский период один из основных компонентов растительной пищи местного населения. Заготавливалась на зиму в больших объемах.), а потом кушали ее. Сарану су­шили на противне, в печке, получалось очень вкусно. Кипрей (иван-чай, местное название «дунат». Многолетнее рас­тение высотой до 1,8 м, широко использовалось коренными народами Камчатки в пищу.) мы ели, палочки. Распускали пополам и ели сердцевину.

С матерью ездили в нижнекамчатскую церковь. Церковь была красивая, красивей нашей. Нижне-Камчатск был маленький по­селок. Там жил племянник, Валька Петров.

На Долгом вешали рыбу, были балаганы. Люди говорили, что на Казачьем острове живут куклы-приведения какие-то, у од­ной пожилой женщины (легенды о куклах, «тряпочных людях», бытовавшие в долине реки Камчатки, переплетаются с легендами северо-восточной Азии о людях-карликах.)

Раньше приезжали сюда американцы, японцы. Японцы ле­чили хорошо.

У меня есть внучка в Ключах, у нее трое ребятишек. Денег не хватает, хлеб пеку сама, молоко им покупаю. Внучка голодает, берет у меня деньги, они нередко сидят без хлеба.

Помню, снимали кино «Девушка с Камчатки». Киногруппа сюда приезжала, эту девушку я знаю, и тех, кто снимал. Я купила у них стол, за которым мы сейчас сидим. Киногруппа жила на улице Кирова, этот дом уже разрушается. Они долго здесь жили, фильм сняли немой, но хороший.

Я слышала, что здесь мельница была. Раньше климат был другой, и кукуруза росла, рожь, конопля. Мать из конопли су­чила нитки, конопля высокая была, на Долгом коноплю сажа­ли. А сейчас стало холоднее, ветер.

КАРГОПОЛЬЦЕВ МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ

(г. Ростов-на-Дону. Родился в 1910 г. в г. Красноярске. Жил в пос. Ключи с 1915 по 1931 гг. Воспоминания составлены по письмам племяннику А. А. Каргопольцеву и другим родственникам)

Хочу написать тебе кое о чем из прошлого. В частности, о том кресте, что изображен на рисунке, который ты мне прислал. Я его видел. Мы мальчишками часто бродили по нашему лесу в окрестностях Ключей. Особенно часто ходили к Церковным буграм. Так назывались заросшие густым лесом холмы, располо­женные недалеко от села в сторону Ключевской сопки. Мы набре­ли на крест случайно. Его теперь трудно найти. Когда я его видел, он был уже сильно прогнивший и чем-то заросший. А с тех пор прошло уже более семидесяти лет (видел я его где-то в 1920-х годах). Это выше и правее кладбища, с правой стороны Церко­ных бугров. Это место почиталось жителями как святое!

К кресту у Церковных горок часто приходил дед Феофан — древний старик лет девяноста-ста. Он рассказывал детям, что здесь похоронены его предки и место это священное, при этом играл на табакерке и пел: «Ванька белый, кудрявый, Ванька мо­лод, не женат. Пробегай, Ванька, бугры, ничего не говори». Что он хотел нам этим сказать — до сих пор не знаю.

Снимок церкви, что ты прислал, меня очень взволновал. Мне так все там знакомо. Ведь я у отца служил пономарем. Готовил кадило, резал на кусочки просвиры для причастия и прочее. Оде­вался во время службы в особый халат, как у священника. И вот еще что: фотографии нашего отца у нас нет. Не сохранилась. Мама все уничтожила, когда он нас оставил. Но священник на фото в церкви, по-моему, это мой отец, то есть твой дед. Лица на фото не видно, но в 1921-1922 годах в Ключах другого священника не было. Такая фотография висела у нас дома. Это я хорошо помню. Отец был последним священником в Троицкой церкви. В эти годы установилась советская власть, вскоре отца арестовали и увезли в Усть-Камчатск, в районное ГПУ (было такое очень страш­ное управление: Государственное Политическое управление. Воз­главлял его палач Берия, ближайший помощник Сталина). Там его вынудили написать в районную газету статью о том, что Бога нет и все это обман людей. После этого отца отпустили.

Люди от нас отвернулись, не стали с нами знаться, как могли вредили нам. Было очень тяжело, когда каждый пренебрегал нами. Зато власти стали к нам добрее. Отца взяли работать учителем, в школу в село Козыревск. Там он жил один и где-то в 1926-1927 годах бросил нас. Женился в Козыревске и заимел там детей. По­том где-то в 1930 году уехал с новой семьей на родину, в Забайка­лье. И больше об отце мы ничего не знаем. Нас, детей его, оста­лось десять человек. Старший — Вася, я был третьим. И вот на нас с Васей легла вся тяжесть содержания семьи. Трое умерли. Остальные все выросли, и вы их знаете.

Работать нам с Васей приходилось немало. Ловили рыбу, ру­били лес, распиливали бревна на доски, косили сено и прочее и прочее. Летом уезжали в Усть-Камчатск, ловили лосося и сдава­ли его либо на японские, либо на американские рыбоконсервные заводы (Американских заводов в районе Усть-Камчатска, как и на всей Камчатке, не было. Возможно, рассказчик имел в виду рефрижератор­ную шхуну «Аполло», приходившую за чавычей из Сиэтла в 1920-х гг.) На заработки покупали муку, соль, сахар и другие про­дукты на зиму. Зимой шли на лесозаготовки, также на продажу пилили лес. Держали скотину, коров, лошадей, собак. Сами де­лали лодки, вязали сети. Так вот мы росли и мужали.

В 1929-1930 году сами построили для Васи дом. Он уже был женат на Зое Коллеговой. Кроме того, он активно работал в ком­сомоле. Вася был секретарем сельской комсомольской организа­ции. Сестра Зина активно участвовала в клубной самодеятельно­сти: ставили спектакли, устраивали вечера. Под клубом был быв­ший магазин Чурина. А позже под клуб дали Ключевскую Тро­ицкую церковь!!! Такое бьшо кощунство над горячо верующими в Бога людьми. Сначала мало кто ходил в этот клуб. А на сельс­кие собрания в этот клуб загоняли силой. Когда ее вернули снова под церковь, я уже не знаю.

В 1930-1931 году мы с матерью уехали из Ключей. Повезли в Москву, по совету врачей, самого младшего брата — Ваню, — заболевшего туберкулезом кости. В Москве он умер. Мы воз­вратились на Камчатку в Петропавловск. Там уже жила Зина, она вышла замуж.

Я работал и учился в вечерней школе. Закончил семь классов и страстно хотел учиться дальше. Хотел стать инженером-строи­телем. Как я хотел быть им! Но для поступления в институт нуж­но бьшо иметь среднее образование, десятилетку или рабфак. В то время комсомольцев определяли на работу комитеты комсомо­ла. Меня сначала послали на прорыв в рыбацкий колхоз «Вилючинский», расположенный у самого вулкана. По окончании про­мысла направили меня в Акционерное Камчатское общество (АКО). Здесь назначили агентом по вербовке и переселению рабочих. Это была адская работа. Видеть муки, нищету, беспомощ­ность и загнанность народа. Люди с материка бежали от коллек­тивизации и здесь получали только холод, голод и ту же бюрок­ратическую «заботу».

Учеба была постоянной, но недосягаемой моей мечтой. И вот, наконец, мне посчастливилось: первый курс вечернего раб­фака. Остальные мои братья и сестры тоже учились. Клавдия закончила курсы бухгалтеров, работала в госбанке, Иннокен­тий — курсы радистов и работал в АКО, Алексей тоже поступил на курсы радистов. В общем, все выросли, как-то устроились и стали меня игнорировать. И тогда я сказал: «Ну, братцы, все. Теперь моя очередь учиться!» В те времена молодежь призыва­ли учиться. Для этого организовывали вечерние школы. При промышленно-индустриальных институтах создавались подго­товительные классы — рабочие факультеты (рабфаки). Стране нужны были кадры. И вот в 1934 году я поступил на рабфак при Дальневосточном политехническом институте. В 1936 году за­кончил его и подал заявление в институт.

В эти годы начались сталинские репрессии. В каждом иска­ли «врага народа». И мы, как дети служителя религии, тоже были отнесены к «чуждым элементам». Соответственно этому к нам и относились. В армию меня не взяли, а в военный билет вло­жили вкладыш красного цвета, означавший, что этот человек «не свой». Экзамены я сдал не очень удачно, завалил древнюю историю, так как нигде о ней не слышал и ничего не читал. За­валились многие, но нам дали месяц на пересдачу. Я засел за древнюю историю. Она оказалась очень интересной, и через месяц я сдал этот предмет. Но мандатная комиссия меня не про­пустила: как-никак «чуждый элемент».

Выхода у меня не было, и я тут же поступил в заочный педа­гогический институт в Хабаровске на физико-математический факультет. Сразу после поступления оформился в Приморском краевом отделе народного образования преподавателем физики и математики средней школы. Я был направлен в Тернейский рай­он, в бухту Кузнецова. Здесь было большое село Кузнецово и несколько школ. Место это находится севернее бухты Ольга, около Совгавани, напротив Сахалина. Здесь очень богатая природа. Село было пограничным с очень строгим режимом. Пускали туда толь­ко по пропускам, выданным ГПУ. Пропуск мне дали, хотя я, как сын священника, считался врагом советской власти.

Здесь, в Кузнецово, в той же школе я встретил девушку -Тамару [Рылову Тамару Васильевну]. Родом она была из При­морского края, бухта Ольги. В 1938 году она стала моей женой. Жили мы хорошо. Я успешно сдавал экзамены и был уже на втором курсе, когда в октябре 1939 года нас неожиданно срочно вызвали в районное НКВД. (Народный комиссариат внутренних дел СССР. Совмещал функции милиции, контрразведки, тайной полиции, системы исправи-тельно-трудовых лагерей. Являлся неограниченным резервом бесплат­ной рабочей силы для «великих сталинских строек», ведшихся в тече­ние 1930-1940-х гг.)

Репрессии в это время разразились особенно сильно. В 1937 году при мне выселили из Приморья всех корейцев. А в Кузне­цово их было очень много. За один день их согнали на берег моря, погрузили на подошедшие военно-транспортные кораб­ли и под конвоем эсминцев куда-то увезли. А через год, в конце 1938 года, в селе арестовали и тоже увезли почти всех мужиков, по той причине, что они в 1929 году в Приморье участвовали в восстании. Остались семьи в пять-семь человек, а мужики до­мой так и не вернулись.

Вот в такое время нас вызвали в НКВД. Добраться в тех мес­тах до райцентра, да еще осенью, можно было только попутным рыбацким судном. Дорог по берегу не было: тайга. Прибыли. Мне объявили, что я, как «чуждый элемент» по происхождению, не имею права жить в пограничной полосе и должен в двухнедель­ный срок выбыть из Приморского края. Иначе, сказали, будете высланы этапным путем. Объявили мне, что я имею право жить в Якутии, на Чукотке, в Новосибирской области или Красноярс­ком крае, но не ближе ста километров от железной дороги.

«Куда, — спросили, — поедете?» Я сказал, что в Красноярский край. Что-то мне подсказало, что там лучше. Тамаре разрешили остаться здесь, но она отказалась. Почти без средств, на пороге зимы, мы должны были пуститься в дальнюю дорогу, в неизвес­тность. Тамара была на третьем месяце беременности.

Мне дали документ — прибыть в Красноярск, а там скажут, куда ехать жить дальше. Но в Красноярске нам выпало счастье! Начальник НКВД Красноярского края оказался здравомысля­щим человеком!!! Прочитав мои документы от приморского НКВД, он возмутился. Сказал: «Дурью мучаются! Устраивай­тесь здесь, в Красноярске, никто вас не тронет». Истинное сча­стье выпало! Здесь же нам еще раз повезло. В одной из школ города нужны были два учителя. И как раз по физике и матема­тике и учитель первых классов. Кем и стала Тамара. При школе оказалась свободная квартира и нас поселили в нее. Вот какие на свете бывают чудеса!

В апреле 1940 года у нас родилась дочка Нели. В мае 1941 года меня назначили директором нашей школы и дали двухком­натную квартиру. Я перевелся в Красноярский пединститут и учился уже на четвертом курсе.

В 1941 году началась война. На третий день меня забрали в армию, хотя я, как «чуждый элемент», в армии не служил, как положено всем парням. Я сразу попал на фронт, под Харьков, рядовым стрелком с винтовкой. Воевал я добросовестно по мере своих сил и способностей. Я защищал Родину, а не Сталина! Вско­ре меня назначили командиром отделения и присвоили звание младшего сержанта, а потом сержанта. Через три месяца на фрон­те дали старшего сержанта и назначили помощником командира минометного взвода. Несколько раз участвовал в боях с малыми частями, при внезапной встрече с врагом, в разведке. В крупных боях был два раза. Первый раз во время взятия Белгорода, а вто­рой — на Сталинградском фронте. В этом бою, в ноябре 1942 года, я был ранен и выбыл с фронта. После госпиталя в 1942 году вер­нулся домой. Отпустили меня на полгода.

Здесь меня ждало несчастье: Тамара простудилась и умерла, когда я был на фронте. Дочку, Нели, забрала одна одинокая учи­тельница. Дома я пробыл три месяца. Меня вызвали в военкомат и направили на учебу в Севастопольское военно-морское учили­ще. Терять мне уже было нечего, и я согласился.

Училище в то время было эвакуировано на Байкал. Осенью 1943 года нас перевели во Владивосток. Здесь я сдал экзамены и был зачислен курсантом технического факультета. В 1945 году выпущен в звании техника-лейтенанта. До 1957 года служил на Черноморском флоте в Севастополе, затем три года в городе Поти, в Грузии. В 1960 году было большое сокращение Воору­женных сил СССР. Нашу часть сократили, и я в звании подпол­ковника тоже был уволен.

О своей родословной я знаю, в основном, из рассказов отца, Каргопольцева Николая Степановича. В своей жизни я встре­чался с другими своими родственниками: двоюродными сест­рами и родным дядькой Каргопольцевым Гавриилом Степано­вичем. Вот из этих источников я и запомнил нашу родослов­ную. Однако непосредственно по родственникам знаю только до моих, то есть до наших дедов.

Больше имею сведений по линии отца, так как отец много нам рассказывал о своей жизни, о детстве, юности. А мать мало о себе рассказывала. Да ей и рассказывать было нечего: родилась и выросла в деревне, до замужества нигде не была, окончила толь­ко двухклассную деревенскую школу. Жила и работала в своем крестьянском хозяйстве. Ее линию я знаю только до деда. Отец по сословию принадлежал к забайкальским казакам, был сыном Каргопольцева Степана Ефимовича. Если учесть, что забайкаль­ские казаки это, вроде, потомки дружины Ермака, то есть потом­ки донских казаков, то можно сказать, что наши корни тянутся к донскому вольному казачеству. Казаки, поселившись в Сибири, связывали свои судьбы со скуластыми, кряжистыми сибирячка­ми, а то и с раскосоглазыми бурятками, монголками и татарками. Отсюда и особое обличив их потомков.

Не исключается и версия Анатолия о том, что в Сибирь каза­ки пришли с севера России, с территории Архангельской губер­нии. И фамилия наша как-то произошла из тех мест, связанных с Каргопольем, с городом Каргополь. Может, она даже вернее. Так как я сейчас живу на Дону и вижу, что обычаи и говор местных казаков отличаются оттого, забайкальского. Последний больше похож на северо-западный. Я смотрю по телевизору старых жи­телей Архангельской области и нахожу, что их повадки, песни, пляски такие же, как у сибиряков. Один из друзей Ломоносова имел фамилию Каргопольский.

Дед мой, Степан Ефимович, по рассказам отца, был физичес­ки могучим человеком. Высокого роста, жилист, широк в плечах, с окладистой бородой. Он на спор мог разбить о свою голову кирпич, раздавить в кулаке граненый стакан. Демонстрировал и прочие силовые трюки. Кстати, ростом и костью я, наверное, в деда. Дед соблюдал казачьи традиции. Так, он очень любил ло­шадей. Иногда по праздникам лихо ездил на них верхом. Лошади у нас были хорошие.

Работал он на известном в истории Петровском металлурги­ческом заводе, расположенном около города Читы. Как и все ма­стеровые в те времена, дед страшно пил. Каторжный труд, бес­просветная нищета и пьянство подорвали его здоровье, он рано скончался, оставив на свете трех малолетних сынов и дочь.

Однако, как я уже сказал, дед принадлежал к сословию за­байкальских казаков, и все царские указы по казачеству распрос­транялись на них до самой их смерти, а также и на их сыновей. Осиротевшие дети казаков, если у них не было других матери­альных источников, зачислялись на воспитание на средства цар­ской казны. Поэтому наш будущий отец, Каргопольцев Николай (старший в семье) был взят на воспитание и учебу в духовно-учительскую семинарию в Чите. А впоследствии туда же были приняты его младшие братья Гавриил и Степан. Степан погиб на фронте во время русско-германской войны. Гавриил до 1935 года жил в Верхнеудинске (Улан-Удэ), я с Васей и его женой Зоей был у него в гостях. Сестра осталась с матерью, и отец в дальнейшем мало что о ней знал.

Как рассказывал отец, духовно-учительская семинария име­ла очень строгие правила и распорядок. За семь лет в ней полу­чали общее образование и право работать с первого по четвертый классы учителями или быть священниками в приходской церкви. Отец, как он говорил, пошел работать в школу по идей­ным убеждениям. Его назначили учителем в село Кяхта, теперь это город. Эти места Читинской губернии были заселены, в основном, бурятами. В соседнем селе Джида отец сосватал нашу будущую мать, Алимасову Анну Николаевну. Она была из крес­тьянской семьи. Образование — два класса приходской школы. Отец ее, Алимасов Николай Парамонович, имел крепкое хозяй­ство, слыл в округе зажиточным человеком. Отцу было в то вре­мя девятнадцать лет, а матери двадцать один год. Так было поло­жено начало жизни нашей семьи.

Наша будущая мать была довольно богатой невестой. Как стало видно позже, именно это обстоятельство, в основном, и послужило причиной женитьбы отца на ней. Родители матери жили на бурятской земле. Мать знала много слов по-бурятски. Здесь, в Кяхте и Красном Яре (теперь — Красный Гикой), мы и прожили до 1914 года. Было нас в семье уже пятеро: Вася, Зина, Миша, Клава и Кеша.

В 1914 году началась русско-германская война. Отец, как ка­зак, должен был идти на фронт. Чтобы избежать отправки на фронт, он решил перейти служить в духовенство. Право он на это имел. В это время как раз церкви требовались миссионеры на север. Итак, в 1914 году осенью мы приехали на Камчатку, на западное побережье, в село Палану. Я немного помню эту зим­нюю Палану. Несколько изб, стоящих далеко друг от друга, река Палана, примерно такая же, как Авача, кругом глубокий, по кры­ши, снег, деревьев никаких нет, близко море.

Зимой мать и отец сильно переболели. Отец чуть не умер. Надо сказать, что он очень добросовестно исполнял свою мис­сию. Ездил в горы, плавал на байдарках по морю и рассказывал, как это было опасно. Летом, как только пришел первый пароход, мы уехали на материк во Владивосток. Духовное начальство пред­ложило отцу снова вернуться на Камчатку, но в более хорошее место — в село Ключи Петропавского уезда.

Село Ключи по тем временам было довольно значительным. Здесь была хорошая церковь, большой магазин Чурина — дальне­восточного промышленника. Много купеческих лавок, уездная жандармерия, пристав, фельдшерский пункт и другие блага. По тем временам село было довольно культурное. И вот летом 1915 года мы приехали в Ключи. Нас бьшо уже шестеро. В Палане родился Серафим.

После революции религию стали преследовать. В 1922 году отца арестовали и принудили отказаться от духовной службы. Начались наши бедствия. У нас случился пожар, сгорели деньги, наши метрики и все другие документы. Из дома нас выселили. Мы скитались по чужим хатам. Только в 1927 году отцу разре­шили работать учителем и направили его в Козыревск, а мы ос­тались в Ключах.

Случилось так, что в Козыревске он женился на молодой ме­стной и нас оставил на плечи старших. На Васю и меня. Еще в 1924 году мы с Васей стали думать о строительстве нового дома, но только в 1930 году построили его. Но в 1931 году Вася с же­ной остался в Ключах, а мы: мать, я, Клава, Кеша, Серафим, Алек­сей, Анна и Ваня — уехали в Петропавловск к нашей сестре Зине. Она к этому времени вышла замуж. У нее был муж Петрищев Иван Никитич и двое детей.

В 1934 году я уехал на материк учиться и на Камчатку боль­ше не вернулся.

В доме, в котором мы жили до советской власти, имелись: 1) кухня с русской большой печью и плитой с котлом, 2) комната служанок, 3) столовая, 4) коридор-прихожая, 5) комната отца с матерью и кабинет отца, 6) наша спальня, 7) горница-гостиная, 8) застекленная веранда — парадный вход, 9) сени — повседнев­ный вход и 10) кладовая.

На кухне, на русской печи, мы, дети, зимой играли в лото. Жили хорошо. Отец часто объезжал свой приход. Он имел хоро­ший приход. Это были расположенные вверх по реке Камчатке села Кресты, Ушки, Козыревск, Харчино, Еловка, и вниз — село Камаки. Имели и хозяйство: две коровы, две лошади, собачью нарту. На собаках ездил Вася. Он был большим мастером езды на них. Я, как подрос, помогал по хозяйству. Ухаживал за скотиной, рубил дрова для отопления. А это было нелегко. Надо было зи­мой каждый день топить две печи. Да и русская печь часто топи­лась, так как пекли хлеб и к праздникам всякую сдобу. Нас было уже семь человек. Но жили хорошо.

Пришла советская власть, Бога отвергли. Отца арестовали и увезли в Усть-Камчатск. Оттуда он приехал уже не священником, ему пришлось отказаться от церкви. Приход потерял, работать бьшо негде. И мы какое-то время стали жить плохо, даже голода­ли. Потом отца взяли работать учителем в Козыревск. Вася рабо­тал матросом, потом стал капитаном на небольшом катере. По­немногу мы выбрались из нищеты.

Теперь немного о Ключах. Вот эта та самая наша церковь, что на снимке шведской экспедиции (Подразумевается экспедиция, возглавляемая Стеном Бергманом, снаряженная шведским королевским географическим обществом. На Камчатку экспедиция следовала на охранном крейсере «Командор Беринг». 14июля 1920 г. крейсер потерпел аварию на камнях в районе мыса Лопатка. Подробнее см. в работе С. Бергмана « По дикой Камчат­ке». [Петропавловск-Камчатский, 2000]). Я помню эту экспедицию. И крест, что на их снимке. Этот крест я хорошо помню. Он был святыней. К нему ходили молиться, и при радостях, и при горе. Мы все (и дети в том числе) проходя мимо, снимали головные уборы и крестились. Но где он стоял, я забыл. Надпись на нем была и тогда уже неразборчива, расплылась.

Церковь наша была действующая, богатая. Много было в ней дорогих икон и изображений. По большим праздникам — на Пас­ху, на Рождество Христово, на Троицу и другим — проходила пыш­ная служба. Так, на Пасху служба начиналась в два-три часа ночи. К ней готовились заранее. Церковный хор проводил спевки. Хор был очень хороший, захватывал чувства. Вся служба воодушев­ляла людей, они молились от души. После службы у нас всегда были гости. Повара готовили стол. Отец выпить любил, но толь­ко по праздникам. В гостях у нас была деревенская «верхушка» — купцы, пристав, медики и другая «знать».

К церкви принадлежала колокольня. Немного о ней. На коло­кольне висело пять колоколов. В большие праздники, особенно на Пасху, колокольня отдавалась всем, кто хотел звонить. И нам, мальчишкам. И мы трезвонили весь день. Кто умел — во все коло­кола. Я тоже умел звонить сразу на всех пяти колоколах. Они были разные, большой (его звон был праздником), два средних и два маленьких. Ремень от языка большого колокола одевался на ногу выше колена, два средних, связанные одним ремнем, одевались на правую руку за локоть, а ремень от двух маленьких брался кистью руки. Мелодия от звона получалась такая: «Дилинь-ди-линь. Бом… Бом!»

После отказа отца от церкви, он и старший брат стали зани­маться охотой на зверя и уток. Осенью, во время перелета, они летели прямо тучами. Вокруг нашего села было очень много удоб­ных для них мест для отдыха и кормежки. Они садились на на­ших озерах и речках. Тут их, бедных, и стреляли из дробовиков. И отец иногда привозил их связками. Солили их на зиму. Зимой же охотились на зверя: соболя, лисицу, зайца. Но тут отец был плохой охотник, терпел неудачи. Работать по хозяйству он не умел, да и не любил.

В 1917 году в Ключах родился твой папа, Алексей, затем Анна и Иван. Ваня с детства болел. Мы с мамой возили его в Москву, с нами ездил и Алексей. Но вылечить не смогли, там Ваня умер. Я в Москве работал на железной дороге осмотрщи­ком путей. Многое я сейчас уже не помню, ведь мне скоро девя­носто лет. Мы вернулись на Камчатку. Там у нас еще родилась Вера, самая младшая, но она умерла еще младенцем.

И вновь о Ключах. «Икрянкой» в наше время называли одну из заводей реки Камчатки, с родником. Это вниз по реке от нас в двух-трех километрах. За «Икрянкой» были «Ключи» — большой родник с вытекающей из него каменистой речкой. А далее по бе­регу Камчатки — «Черное». К вулкану — «Рощики».

В Ключах был еще магазин купца Юхновича. Он находился на хуторе «Долгое». Это там, где потом построили деревообра­батывающий комбинат. У Юхновича был большой дом. Сам он был одиноким стариком. Умер внезапно в своем магазине, нико­му не оставив завещания. И весь товар помаленьку растащили. Где-то в 1924-1926 годах мы жили в одной половине этого дома, предоставленной нам сельсоветом. Были купеческие лавки, в том числе китайская, корейская и татарская (Силихметова), и наше­го местного купца Машихина.

Однажды в церковь на службу приезжал даже архиерей со свитой и дьяконом, у которого был громовой бас. От него в церк­ви дребезжали стекла. При церкви была церковно — приходская школа в четыре класса. В ней были две классные комнаты, в каж­дой по четыре ряда парт. В одной комнате учились первые и вто­рые классы, во второй — третьи и четвертые. Эту школу мы и за­кончили. Образование на этом обычно кончалось. Никаких куль­турно — просветительских учреждений не было, ни библиотек, ни читален. Книги были только у учителей и другой интеллиген­ции. Их можно было брать на прочтение. У отца была довольно приличная библиотека. Все классики были в ней представлены. Отец артистически умел читать вслух и много читал нам Гоголя, Некрасова, Крылова, Лермонтова, Пушкина и других классиков. Все книги сгорели при пожаре.

Вокруг села, на прилежащих островах стояли балаганы для сушки рыбы для собак. У каждой избы были привязаны ездовые собаки. Свиней почему-то не держали. Много было лошадей. Но работали на них мало, использовали только для верховой езды. На Петров день, был такой праздник, катались верхом на пере­гонки. Это было массовое гулянье! Молодежь собиралась на ве­черинки у кого-либо в большой избе. Танцевали под гармошку и песни. Обычно эти вечеринки заканчивались жестокой дракой, в основном, на почве ревности и соперничества.

В селе было около полутора сотен дворов. Основные жите­ли — камчадалы. От русских они отличались интонацией речи. Говорили нараспев: «Ай, я яа-а-й, паря, ты цо-о». Вместо «ч» про­износили «ц»: «чай» — «цай». Вместо «с» говорили «ш»: «соленка»-«шоленка».

Все село располагалось напротив Домашнего хребта. Сложи­лось так, что жители были разделены. Вниз по реке от церкви было много русских и слившихся с ними наиболее зажиточных камчадалов. Это Штильниковы, Григорьевы, Машихины и другие. Из русских Тулуповы, Пузаковы, Рыжовы, Чалпановы, Борщеговы, Селивановы. Все это были крепкие, работящие мужики. Они на селе задавали тон. А вверх по реке жила основная, боль­шим часть населения. Это была, в основном, беднота, убогость, нищета. Но были и зажиточные семьи и из камчадалов. Это Бра­тины, Ушаковы и другие. Село, таким образом, делилось на «верхних» и «нижних». Они враждовали между собой, бывали и жестокие драки, в которых участвовали и мы, мальчишки. У каж­дого мужчины и подросшего парня были обязательно ружье и нож. Без них никак нельзя было обойтись.

В селе существовала община. На своих сходках они избира­ли на определенный срок старосту села. Община делила земли, сенокосы, разрешала установку балаганов. Она назначала сроки общественных работ: строительство мостов через речку Камен­ку и через протоку Домашнюю, так как эти реки не замерзали. Мосты строились на зиму, а на лето убирались. Они необходимы были для зимнего подъезда к сенокосам и к ближайшим селам. Чистые поля огораживались изгородью из жердей. Это тоже была общественная работа. На этих полях разрешалось только пасти лошадей и телят на привязи. Все это поле было заросшее травой и, как ковер, покрыто цветами. Мы, дети, любили здесь играть, запускать «змей». В 1928 году, с появлением тракторов «ЧТЗ», все поле распахали под картошку, лошадей пасти стало негде.

В селе был кузнец, рдин из братьев Ушаковых. Это был на­стоящий мастер своего дела. Ковал прекрасные ножи и другой инструмент. Это мастерство передавалось по наследству.

У нас было три ружья и два винчестера. Отец был заядлым охотником, хотя стрелял неважно. Рыболовные снасти у людей были примитивные: сеть длиной метров двадцать-двадцать пять и бат. Бат выдалбливали из ствола толстого тополя, затем запол­няли его горячей водой и расширяли распорками. Это было очень неустойчивое судно, требовавшее ювелирного управления. Вот, пожалуй, и все о Ключах. Все это было до советской власти, кото­рая пришла в Ключи в 1922-1923 годах, после чего все стало бы­стро меняться. Жизнь закипела, понеслась другим путем.

В 1925 году у нас открылась школа крестьянской молодежи — семилетка с сельскохозяйственным уклоном. Ее разместили в бывшем доме купца Юхновича. А нас переселили в наш бывший дом, который отремонтировали после пожара. Но теперь нам дали только его половину. В остальной части дома расположился сель­совет и сельский клуб. Через два года нас снова выселили: сельсовету стало тесно. Мы перешли жить в землянку. Зимой мы с Васей и соседом в районе Козыревска готовили лес для строительства нового дома. Потом сплавляли его по реке до Ключей. В 1930 году построили большой дом. Но жить мне в нем не пришлось. Зимой я с комсомольской бригадой уехал на лесозаготовки в Козыревский леспромхоз. А осенью 1931 года мы все, кроме Васи, уехали в Петропавловск.

КОЛЛЕГОВ ПЕТР ВАСИЛЬЕВИЧ
(Записано 22 сентября 1997 г., г. Ключи)

Был раньше в Ключах деловой мужичишко, татарин, Резей Метевский из Камак. Были Михайловы Ксенофонт и Иван. Тулуповский дом под железной крышей сохранился хорошо, как и Васильевский. Тулупов его давно строил, он сам плотник, приезжий. Председателем колхоза был Щеников. Его дом тоже до сих пор стоит. Рядом домик тут, их всегда топило, вода-то большая была. Дом пристава тоже давно выстроен, он был хороший. Аптека в нем была, да он и сейчас выглядит хорошо. Юхнович жил на Долгом. Сейчас место на Долгом занимает комбинат. Рядом с нами жил Сковородов Федор Лукич.

Телячий остров рядом, сейчас здесь река островов наделала. Речка испорчена лесом, намыла острова, при мне этот остров образовался.

У Крамаренко (Крамаренко — инженер Гавриил Гаврилович Крамаренко, сын известного дальневосточного рыбопромьшгленника Гавриила Амосовича Крамаренко, в 1910-х гг. арендовавшего рыбопромысловые участки в районе Усть-Камчатска) вроде рыженькие усы были, он инженер вроде был, в очках, на судоверфи работал. Катера строил. Школа открылась, я и пошел в нее. Учитель был один — Кияниченко Петр Дмитриевич. Его в селе очень уважали.

Хорошо помню, снимали кино «Девушка с Камчатки» (фильм, снимавшийся на полуострове в 1935-1936 гг. режиссером А. А. Литвиновым. Фильм получил у мест­ного населения неоднозначные оценки (см. газету «Камчатская правда» за 1*936-1937 гг.) Артисты полгода жили у нас в Ключах. Мы потом смотрели этот фильм. Кино было хорошее.

Церковь была богатая, очень богатая, я любил стоять здесь (показывает на фотографию). У меня родители пели. Стояли отдельно, мать с левой стороны, отец с правой, — так поп расставлял, по голосам. У отца был бас. Пели божественное, молитвы.

Был священник Ерохин. Мне пришли родословные, там про батюшку нижнекамчатского. Интересная родословная, богатая. Прабабушку нашли мою, про этого батюшку там прописано, там служил. У нас по Савинским идет родство.

Где лагерь, там река не застывала, там ключи бьют. Речки Ключевка и Каменушка, Коноплянка соединялись. Если ехать рекой, там есть Эульчинок, вот там тоже ключевое озеро, берег поднятый, но там берег не такой высокий, как здесь. По Чунекше когда поедешь, влево в Поперечку заезжаешь, из Поперечки в Ключевку. Чунекша -это приток Камчатки.

В ложке раньше дырочки делали, вешали ложки.

Комментарии П. В. Коллегова к некоторым названиям и выражениям, употребляемым жителями с. Ключи в первой половине XX в.
Алана — собачья пища, ее варили из рыбы и заправляли отрубями.
В исподе — внутри, где-то там далеко.
Варенец — еда.
Варнак — бойкий.
Войдать — поливать полозья нарты водой.
Гачи — распущенные штаны, убери гачи.
Дивно — хорошо.
Диганиться — бороться, больно хватать, щипаться.
Дикоплеший — дурачится, дикует.
Диковать — радоваться, веселиться.
Доспеть — успеть.
Днище — место, где прожили день (если ночевали).
Елань — поляна, поехали на елань.
Ехать горой — это по горе, значит, ехать, а не по реке. Раньше ездили по горе и по речке.
Жировать — зверя когда убьют, жируют, едят, варят.
Заимка — местечко за селом.
Закировались руки — когда сухо, на солнце кожа лопается.
Заструги — снеговые задиры весной на дороге. Заструги образуются после ветра, после пурги.
Изнахратить — истрепать, испортить.
Камусы — обувь из шкуры оленьих ног.
На духах едем — значит быстро. Так изречались: «Чуют собаки, на духах, они прут, сильно, чуют».
Поторчина — по речке плывет или из берега торчит. «Смотри, говорит, поторчина, или занесло на поторчину».
Лопать — куда-то собираться, собрать всю лопать, одежду.
Лиховать — дурачиться: он лихует.
Мацка — в порядке разговора. Он говорит мацка.
Мохнашка — собачонка, мохнатого соболя тоже мохнашкой могут прозвать.
Не дошлый соболь — маленький, он еще не выгулялся.
Парень канатный — бойкий, шустрый.
Парка — одежда парная, есть одинарки, а есть парки.
Пакакля — сейчас так не говорят, это по-камчадальски: оправиться по легкому. Раньше-то не говорили. Стеснялись.
Пелеговать — не брать нужные вещи.
Прошка — табак, накрошат, потом в колтон ее засовывают, из деревяшки из рога делали, а потом нюхают, чихают: прошку нанюхался.
Сендук — какое-то место: брось его на сендук.
Сляча — дождь со снегом, мокрый снег.
Сопки занухратились — закрываются туманом.
Съездить в обиденно — уехать и этим же днем вернуться: он обиденком съездил.
Торкнуть — ударить.
Хиус — холодный ветер, северный с туманчиком.
Ширкать прошку — на колтуне играют, тут был один такой чудак Феофил, наширкивал на колтоне с прошкой.

КРАМАРЕНКО ГЕОРГИЙ ГАВРИЛОВИЧ
(Из писем В. И. Борисову)

Я родился 14 октября 1920 года. Мы с мамой и братом жили в Архангельске, а отец в Ключах. В1934 году мама проводила меня из Архангельска до Москвы. Посадила на поезд «Москва-Владивосток», и я поехал. Во Владивостоке прожил месяц у Гринера, сослуживца отца. В то время один раз в месяц из Владивостока в Петропавловск ходил пароход «Ильич». У меня не было визы на въезд на Камчатку. Путь из Архангельска до Ключей занял три месяца. От Усть-Камчатска до Ключей мы плыли на колесном пароходе «Камчатка», который в Ключах построил мой отец. Со мной ехала киноэкспедиция, которая прожила зиму в Ключах. Она снимала кино «Девушка с Камчатки».

Девушку играла красивая артистка. Киногруппа, которая снимала фильм, несколько раз была у нас в гостях. Они пели, танцевали, кто-то из них очень хорошо играл на рояле о том, как чижик путешествовал по разным странам под цыганочку, вальс, танго. Исполняли юмористические сценки, танцевали. Иногда оставались у нас ночевать, и тогда устраивали всех на полу и раскладушках, охотничьих спальных мешках — одеялах из пуха. При их посещениях было очень весело.

Так же у нас были гости из ленинградской вулканологической экспедиции. Тоже была приятная компания. Мой отец не пил и не курил, но на зиму для гостей закупал 56-градусную водку и папиросы «Казбек».

В селе в бараке был клуб, на 23 февраля, или на 8 марта был концерт художественной самодеятельности. Отец в украинском костюме плясал гопак. Со своей женой, Верой Николаевной, он танцевал на сцене танго под принесенный в клуб наш патефон.
Жили мы на южной окраине в трех километрах от Ключей в поселочке для рабочих судоверфи, состоявшем из нескольких домов. У нас было проведено электричество от верфи и местное радио, которое в селе было не у всех. Дом наш отец строил сам. В нем были четыре комнаты и кухня, теплые ванна и туалет, чердак как мансарда, обшитый тонкими шпунтовыми досками. В одном его углу у фасада хранилось все для охоты: гильзы, патроны, порох, дробь, ружье гусевка 1/8 калибра, патрон как у ракетницы, двустволки «Зауер» двенадцатого калибра и «тулка» шестнадцатого калибра, ижевская малокалиберная одностволка, два винчестера. По словам отца, за «Зауер» ему давали корову, но он его не обменял.

В другом углу чердака лежало много журналов, в том числе — за несколько лет подшивки «Вокруг света» и книги, в третьем углу — столярные, сапожные и слесарные инструменты. А в последнем углу хранилось все нужное для рыбалки. Выше на чердаке висели балыки и копченые брюшки. В зале стоял рояль, привезенный из Архангельска. Комнаты были маленькие, как каюты на корабле, а шторы вышиты, словно иллюминаторы.

Слева от дома, ближе к реке, размещались сарай и коптилка, там же стояли погреб и овощехранилище. Погреб весной забивался снегом, и все лето был как холодильник. По мере таяния снега его крышка оседала, и продукты все время лежали на снегу. Еще у нас была коптилка размерами два на два метра и четыре-пять метров в высоту. Коптили мы былыки из лосося на весь поселок судоверфи.

У нас было два огорода. Возле дома выращивали картофель для себя и свиней. Картофелины вырастали весом до 1200 граммов, была хорошая капуста, лук, а огурцы и помидоры росли только в парниках. Хорошо росла кормовая брюква, ее сажали для свиней, а так же свекла и морковь. Чеснок не сажали, вместо него собирали черемшу и солили ее на зиму. Солили также две бочки капусты: одну со свеклой, другую с морковью. Много заготавливали жимолости.

Мы с соседским мальчиком на лодке поднимались вверх по реке, выбрасывали сеть пятнадцать-двадцать метров и, проплыв с сотню метров, выбирали ее с рыбой. Затем причаливали к острову напротив дома. Здесь наша семья и соседи разделывали рыбу, протирали в бочки икру, солили балыки и брюшки. Тогда рыбу не покупали, а делили между собой, и кто ловил, и кого не было. Все брали. Каждая семья имела по две-три сотни балыков и по бочке соленых брюшков. Помню, у нас была бочка икры на семьдесять ведер. Соседи, кому надо, приходили с кастрюлями и брали ее. Во время весеннего хода лосося заготавливали икру, юколу, солили брюшки и коптили балыки. Во время осенней охоты на уток солили и коптили на зиму несколько сотен утиных тушек. В общем, природа нас щедро награждала. Но самые неприятные воспоминания оставили мошка и комары. Такого их количества, как на Камчатке, я больше нигде в жизни не встречал.

Мы держали двух собак: одна пойнтер, а вторая — помесь пойнтера с камчатской охотничьей. Были у нас куры и две свиньи.
Осенью отец брал меня на охоту. Мы ездили на лодке на реку Еловку, левый приток реки Камчатки, выбирать лесоучастки. Причем мы ехали на лодке, а знакомый отца Василий Матвеевич — верхом. Он был охотник — медвежатник, немного старше отца. В своей книге (В 1910г.из печати вышла книга «В Камчатку», написанная одиннадцатилетним Гагой (Гавриилом) Крамаренко, совершившим вместе с отцом — рыбопромышленником Г. А. Крамаренко — путешествие на полуостров. Сегодня это издание является библиографической редкостью. Об этом путешествии подробно рассказывается в статье В. И. Борисова «Семья Крамаренко» (сборник трудов КамчатГТУ «Вопросы истории рыбной промышленности Камчатки», 2000. Вып. 10. С. 77-89) отец о нем не писал, но мне рассказывал, что он был сыном проводника, которого в 1910 году дед нанимал, когда был в экспедиции по Камчатке и с ним был Василий Матвеевич. Когда отец в 1932 году приехал в Ключи, то нашел Василия Матвеевича, взял на судоверфь плотником и на заготовку зимой леса и его сплав весной.

В тот раз мы убили трех медведей, на лодке привезли мясо и сдали в столовую лесокомбината. По дороге стреляли уток, до тех пор, пока позволяла осадка лодки. Больше стрелять нельзя было, так как волной заливало через борт.

Летом, по окончанию школы, отец направлял меня на судоверфь. Я не столько работал, сколько смотрел. Помогал собирать шлюпки, сам тесал для них весла.

КРЕЧЕТОВА АННА СТЕПАНОВНА
(Записано 19 июня 1997 г., г. Ключи)

Я родилась в Крестах в 1928 году. Когда советская власть пришла, моего отца перевели на работу в Усть-Камчатск инструктором райисполкома. Председателем там был Анатолий Федорович Балицкий. Так до войны, с 1932 по 1941 год, мы и жили в Усть-Камчатске. А в войну вернулись в Кресты, которые уже назывались Красный Яр. Я там с тринадцати до семнадцати лет жила, до тех пор, пока не кончилась война.

Дед мой, Кречетов Владимир Петрович, родился, наверное, в 1870 году, я его не помню. Я только родилась, а он после этого умер. Его жена, Варвара Емельяновна, тех же лет рождения, умерла в 1945 году.

Отец мой, Кречетов Степан Владимирович, родился в 1903 году в селе Кресты. Он закончил в Ключах четыре класса церковно-приходской школы. У него был очень красивый почерк. После того он охотился и рыбачил. У отца было много братьев и сестер — Петр, Владимир, Варвара, Аграфена, Антонида.

Мама моя, Варвара Петровна Чуркина, из Козыревска. Ее отец Петр Яковлевич Чуркин партизанил, его приглашали в Петропавловск как участника партизанского движения.

Гранины по мужу мне родственники, у меня муж из УстьКамчатска — Дубровин Федор Дмитриевич. Дубровины приехали на Камчатку из Сибири в 1928 году.

У нас семья очень большая была, одиннадцать человек. Мама в 1960 году умерла, ей было пятьдесят три года, детей всех она на меня оставила.

В Крестах у нас дом был большой, красивый, строил его Иван Рыжов. Корова была. Все здесь занимались рыбалкой, охотой, огороды сажали. Потом парники стали делать, огурцы выращивали. Люди были очень чистоплотные, до предела честные. Раньше, когда приезжаешь в гости, — живи, сколько тебе надо, а сейчас люди другие стали.

Я как-то насчитала в Крестах домов тридцать, они стояли в беспорядке, без улицы. В Ключах церковь была очень красивая, вся резная, в наличниках. На ней были купола. За церковью было кладбище, там все мои старики похоронены. В Крестах я считалась самой грамотной, организаторские способности у меня были. Там я работала в избечитальне. У нас были вечера, на них пели:

Вот катер идет, трубочка налево,
с катеристами гулять мама не велела.

Еще была такая частушка:

Одену бело платье и поеду в сельсовет,
председателю скажу, что я замуж выхожу.

Мы ходили на лыжах из Ключей до Усть-Камчатска. А в Щеках (Щеки — место в нижнем течении, где река Камчатка прорезает хребет Кумроч и течет среди гор) всегда бывает очень сильный ветер. Однажды в юрте, где мы отдыхали, я двенадцать кружек чаю выпила!

Раньше готовили мясо медведя на противне, клали прямо туда большие куски и топили, туда же картошку добавляли, картошка кипела в жиру, это была такая вкуснятина! Обычно те, кто убьет медведя, обязательно килограммов по пять мяса приносили в каждый дом.

Раньше говорили: «Ой, девка, что ты заликовала», это значит — загуляла. Тогда замуж выходили только честные девушки. А моя бабушка ругалась: «Парень канатный», «Ой, приканатный собака!». Еще говорили: «брековать» — это когда человек не умеет стрелять, стреляет в уток и не попадает в них.

Отец у меня жевал лемешину (Лемешина — камчатская жвачка, состоящая из золы чаги и мелкого табака), это табак, его за щеку клали и жевали. Отец с охоты привозил смолу, ее с деревьев собирали, и жевали все, и маленькие, и большие.
У нас в Усть-Белой крест стоял, его потом переделали.

КУЖАНКУЙ УЛЬЯНА НИКОЛАЕВНА
(Записано 21 октября 1992 г., г. Ключи)

Я родилась в Ключах 25 декабря 1920 года. Мать моя была камчадалка по фамилии Ушакова, а отец — китаец Кужанкуй. Мама умерла в 1932 году, она была 1906 или 1908 года рождения. Простыла, заболела воспалением легких. Дедушкина сестра дожила до девяноста лет, брат и я росли с дедушками: к ним приходили ночевать, ездили с ними рыбачить на бату.

Отец приехал из Китая, он рассказывал: «Жил я с отцом, мама, когда родила меня, умерла». Вроде бабушка его вынянчила. Жил он с отцом, дедушка у папы был учитель, потом бабушка умерла, а дедушка женился на молодой. Когда у отца умерла мать, то его отдали кормилице и он до семи лет жил у этой женщины, знал ее, как маму. Ну, отец его, конечно, платил ей. А когда дедушка женился, молодая стала рожать, детям надо было няньку, ну дедушка и говорит: «Что он там будет жить, пускай домой идет, нянчить».

«Меня, — говорил папа, — привезут, а я убегу, в другую деревню, к маме (к кормилице)». Ему было тринадцать лет, когда умер его отец. Дедушка говорит ему: «Отец умер, матери нету, надо тебя женить». И в тринадцать лет его женили на восемнадцатилетней. Она должна была ухаживать за ним и растить до определенного возраста. Отец вспоминал: «Она что-нибудь сделает, а я дедушке жалуюсь». А она говорит: «Что же ты говоришь, ведь я твоя жена».

Ну, потом он подрос, было ему пятнадцать или шестнадцать лет. Дед говорит: «Давай я тебя отправлю учиться в Пекин». И отправил его учиться на столяра. Первый год он учился на повара, должен был уметь готовить, стряпать, а уже потом стал учиться на столяра. Поучился он там года три, завербовали его вместе с другими во Владивосток, строить деревянную школу. Они ее построили, договор кончился, и их стали вербовать на Камчатку, в Петропавловск. Это было где-то в 1917-1918 году. Так он при-ехал на Камчатку, строил здесь школу, больницу, старую городскую больницу. Отец говорил, что лично строил метеостанцию, вышку в Петропавловске.

Потом их стали вербовать в Тигиль, тоже строить школу, и они туда поехали. А пароход за ними не пришел, или приходил, да не смог забрать. Они почти все поумирали — не могли на юколе жить, а припасы — мука, рис — все кончились. Чудом выжили двое из них. Отец мой, видимо, хороший был мастер, ему говорят: «Дядя Коля, давай тебя отправим на собаках в Ключи, там ты выживешь». Дали ему кухлянку, торбаза, каюра дали. Он до Ключей на собаках приехал.

Так как он был не русский, то ему не разрешали работать, так он у частников дома строил. Ну, вот и мучился он, нерусско-подданный: ни на рыбалку, ни на охоту, это уже при советской власти было. А когда он хотел жениться на матери, то вроде бы на квартире жил у них. У матери уже родился мальчик, и я родилась, а они неженатые. А потом отец-то мамин говорит, что надо их женить. А его брат ни в какую не соглашается: «Он не верующий, не крещеный». Дедушки-то были сильно верующие. Ну, что делать, говорят, можно крестить взрослого. Окрестили отца, и дед говорит: «Ну, у них же дети есть, пусть женятся!» Второй дедушка смирился.

Батюшка, поп, который его крестил, стал ему крестным отцом. Он, наверно, не последний батюшка был, или последний? Звали его Николай Каргопольцев, они есть в городе, и фамилия у нас была Каргопольцевы, все документы были на Каргопольцевых; он как бы взял его себе в сыновья, а крестная мать у отца была Катова, приезжая. Когда стали паспорта давать, он говорит, что я буду китаец. Паспорт получил на свою фамилию. Все документы были на Каргопольцевых. У меня метрики были на Каргопольцеву. Они очень дружно жили. Мне, наверное, лет пять-шесть было, но я все помню.

Ерохина знаю, матушка была. Ерохин батюшка хороший был, его уважали, он был грамотный. Раньше и пчелы были, и сеяли ячмень, тут жара была…

Дом, который стоял в лесу, раньше назывался «Долгая». Там уже при советской власти построили интернат, преподавали там корейцы, муж и жена, потом его арестовали, когда корейцев выселяли. Там, где сейчас почта, чуть подальше, стоял этот дом. Дом священника был там, где сейчас пищекомбинат, там старый дом стоял, лес был красивый, церковь и сразу дом стоял напротив, а рядом была колокольня большая. Много колоколов: большие, поменьше, поменьше и поменьше.

Все на берегу было, а где мы сейчас живем — там лес был сплошной, стояли высокие тополя. Тополя посадили к церкви. Вокруг церкви также было много елочек. Церковь мне часто снится, мать и дедушки были очень верующие. Меня и сестренку каждую субботу в церковь водили. Один дедушка староста был, я с ним ходила в церковь, мы там печь топили. Церковь у нас была, ох богатая! Все говорили, что здесь церковь была богатая, очень красивая сделана (Церковь — ключевская Троицкая церковь, построена в 1852 г., неоднократно перестраивалась.) Крылец помню, перила были, как коридор был, туда комната, сюда комната. Утварь была какая-то церковная. Дедушка и туда заходил. В конце двадцатых годов церковь закрыли. Из церкви что-то строили, склад что ли.

Иконостас в церкви был красивый, с большой иконой «Троицы». Ее взяла себе Измаиловна. Икона эта сильно большая была, с дверь, если не выше. Она ее домой унесла, и когда умирала, сказала: «Троицу положить со мной». С ней и положили. Много икон-то было, их хоронили, вместе с ними и хоронили. Дербанили то туда, то сюда. У меня две иконы было, отец умер, я их с отцом и положила, чтобы они не валялись нигде.

У нас были две коровы, кони, две лошади, собаки хорошие. Когда стал колхоз, все отдали.

В то время нельзя было переписываться с Китаем, ездили в Москву, китайцы-то остались, переписывались, письма писали, оттуда присылали. Когда договор кончился, дедушка из Китая ему с кем-то передал письмо, что напиши, ты приедешь, или нет, жена-то ведь ждет! Там же нельзя было замуж выйти, неизвестно, муж умер, или что… «Или ты приедешь — напиши, или, если не приедешь, напиши. Мы будем считать, что тебя нету». А куда он уедет, у него двое детей. А многие уехали. После приехали другие китайцы — Хан Зутин, Чун Гиз, Кан Куй, Самун Сын. Дружили мы с ними.

Отец шибко хотел по-русски читать, читал он все время, нас просил учить, потом был ликбез, он туда ходил, научился, фамилию писал Кужанкуй. Газеты читал, а потом я ему все приносила из библиотеки исторические книги, где картинки. Раньше были книги, где Москва, Кремль.

Потом была передача по радио, по-китайски. Многие из китайцев были грамотные по-русски. Их дети остались здесь.

Все говорили: «Дядя Коля, ты не похож на китайца, ты похож на грузина». Он был мастеровой — печку мог сложить, лодок много сделал. Сколько он лодок сделал! Дом сам построил. Дедушку помню и его брата помню, папу моего и дедушку забрали в 1939 году, забирали почти всех, а потом узнавали про дедушку, когда начинали отпускать, папу отпустили, он два года сидел в Раковой бухте, под Петропавловском.

Отец рассказывал, кто на него донес: вызывали камчадалов и говорили им, если не скажете, мы вас посадим, они и говорили, что надо и не надо. Он все удивлялся, надо же, выдумывали, рассказывал и про то, как на суде было.

Забрали его в 1939 году, а в 1941 отпустили,- старый, наверно, был. Он до этого работал в колхозе, а потом не пошел, говорил: «Из-за колхоза меня посадили». Написали: «Масса китайцев из-за тебя ушли из колхоза». А китайцев-то всего два было: он и еще один. После этого он пошел работать в ГМС (ГМС — гидрометеостанция)

Где ЗГМО (ЗГМО — зональная гидрометеорологическая обсерватория), было кладбище. Балаганы были, баты, собаки. Читала я книгу Крашенинникова.

У меня шесть сыновей, а девочек нет, одни мальчики. А муж первый у меня на фронте погиб — Цунько, военный он был. В Ключах стоял 302-й стрелковый полк. Был он капитаном, приехал-то он лейтенантом, быстро выслужился и на фронт ушел капитаном. У меня один сын от него. Первый муж воевал в Манчжурии. Оттуда известие пришло, что ранен он. Он из Винницы был. А второй муж — Удачин Никифор Александрович — много знал и про Харчина, часто о нем рассказывал. Он тоже из рода казаков, их род Удачин (Удачины — фамилия одних из первых русских жителей, поселив-шихся в Ключах в середине XVIII в.), казаки, сюда приехали.

Тут его многие знают, козыревские, Бочкарева, он же тоже был вроде бандита в Козыревске (Вероятно, подразумевается есаул В. И. Бочкарев, возглававший осенью 1921 г. Северный экспедиционный отряд, отправившийся из Владивостока на охотско-камчатское побережье.). И родня Бочкарева в Козыревске там много Бочкаревых. Последний Бочкарев, которого я знаю, уехал на материк, он был учитель.

В Нижнем был острог, там была какая-то война, резали друг друга. Вы знаете, сколько разного там ребятишки находили. В Чунекше мой брат топорики такие каменистые находил, шлифованные-шлифованные. Как настоящий, топорик, только каменный. Много всяких вещей — ковши. Железные? Я не знаю, но знаю, что находили каменные наконечники.

Ительмены — это люди, такие как коряки. Были ямы, нам говорили, что в них дикари жили. Были такие черные камчадалы — они черные-черные, глаза у них блестят, волос как смола, маленького роста; это их предки были.

Вот в Камаках (Камаки — старинное камчадальское село, находилось в 75 км от устья реки Камчатки. Исключено из списка населенных пунктов в 1968 г.) были Расторгуевы, Кузнецовы, а здесь Ушаковы, его звали Андриян, их звали Андрияновские, тоже черные. Сновидовы светлые были. Коллеговых много было.

В Ключах кукол не знаю, ушли, наверное, куда. Я, конечно, не видела. Вот где я родилась, дом стоит, и рядом дом стоял старый, тут жила Брагина Измаиловна, а родная фамилия у нее Попова. У них рядом жила бабушка, а когда я родилась, мать-то была не замужем, она с отцом не регистрировалась. Вот эта бабушка и говорит: «Отдай ее мне на воспитание». Мать потом говорила: «Я так боялась, у нее же куклы».

Кияниченко был учителем, нас учил в первом и втором классах, он преподавал географию. Всех называл по имени — Полина, Верочка, Ниночка, Ульяна. Хороший был человек, очень ласковый, ребятишки его так любили.

Фамилию Крамаренко слышала. Его, наверное, тоже посадили, он инженер был. Крамаренко жил на «Икрянке», дом и сейчас стоит. Люди часто говорили про него хорошо, грамотный был, музыкант.
Собираясь, пели «Шумел камыш…». Сочиняли прибаутки:

Чайки весело кричат,
У Антошки плешь едят.
На Еловке жить неловко
Комары кусаются,
А еловская Катерина
По Ключам шатается.

У нас тут жили Антон Криволочный и бабенка Катерина.

Есть Пузакова Паша, она в Харчино (Харчино — названо по имени ФедораХарчина, новокрещеного ительмена, возглавившего восстание местных жителей против русской администрации в 1731 г.) или Еловке (Еловка — река, левый приток реки Камчатки) родилась. Она тоже Ушакова. В Ключах дольше живут, а в Усть-Камчатске погода плохая…

Сейчас камчадалов почти не осталось…

МИРОНОВА ВАЛЕНТИНА ИГНАТЬЕВНА
(Записано 4 июля 1999 г., г. Ключи)

Моя девичья фамилия Неведомская, я родилась в 1919 году. Детьми мы ходили пешком из Средне-Камчатска до села Толбачика, там была красивая церковь, нас туда водили на экскурсию. Там служил священник Каргопольцев, у него были родственники в Ключах. Мой ученик, Толя Каргопольцев, был его внук. Он когда приезжает из Петропавловска, приходит меня наведать.

У нас был учитель Валентин Иванович Ларин, мы ходили с ним из Средне-Камчатска до Толбачика, часа два пути. Мы часто с Валентином Ивановичем ходили в походы. В. И. Ларин был родственник И. Е. Ларина (И. Е. Ларин -Иван Емельянович Ларин (1890-1980 гг.). С мая 1918 г. председатель Камчатского облсовета, в 1920-1922 гг. — председатель облисполкома и облнарревкома, в 1923-1930 гг. -заместитель председателя губревкома, окрревкома и окрисполкома. В1931 г. уехал с Камчатки.). Потом он уехал, после Велицкого. 20 августа мы поехали на конференцию в Усть-Камчатск, а Велицкий лежал в плохом состоянии. Он ездил в командировку и простыл. Никак не могли его вылечить. В 1946 году он подписывал нам медали за труд во время Великой Отечественной войны.

В Средне-Камчатске было большое глубокое озеро, из которого мы брали воду. Нам запрещали в нем купаться, потому что там тонуло много людей. Озеро отделялось узкой полоской от реки Камчатки, когда была большая вода, то река затопляла его.

В Средне-Камчатске был маленький колхоз. Мужчины занимались ловлей рыбы, делали балыки. Женщины выращивали крупную капусту. Держали коров и лошадей.

Как-то ездили мы на лошадях на комсомольскую конференцию в Мильково. Ехали по тропинке, которая шла вдоль берега. У ворот нас встретили мильковские ребята. Ворота были деревянные, большие, там «Мильково» было написано.

Рядом текла маленькая речка Максимовка, она впадала прямо в Камчатку. Максимовкой ее назвали по жителю Средне-Камчатска Максимову, его на охоте задрал медведь. Я в Средне-Камчатске не была с 1938 года. Село было маленькое, взрослых в нем мало, а детей много.

НЕВЕДОМСКИЙ ВИКТОР ИГНАТЬЕВИЧ
(Записано 17 июля 1998 г., г. Ключи)

В 1938-1939 годах были сильные пожары, после них люди стали постепенно переезжать в соседние села — Макарка, Средне-Камчатск, База (камчадалы Еланцевы, Кречетов, Бобряков).

В Харчино часовня была, на Еловке тоже стояла часовня до 1940-х годов, потом там был склад. Во время войны камчадалы из Харчино говорили: «Мы не позволим немецкому сапогу топтать нашу харчинскую землю!»

Когда было совещание по подготовке к посевной, председатель колхоза из Харчино докладывал: «Цо, паря, у нас-то один плуг-то готовый, второй начали готовить».

Сажали два ведра картошки, у них был кунгас на пять тонн, катером его водили. Посадили кунгас с капустой на мель, пока ходили за помощью, кунгас утонул.

Из Щапино в Лазо на бату возили кирпич, на бат триста штук входило. В 1938-1939 годах ходил колесный пароход «Камчатка» с двигателем в 60 лошадиных сил, его утопили на острове.

В Кишкердино находился лесопункт. В 1950-х годах здесь заготавливали лес и сплавляли его по реке. Ниже Средне-Камчатска лежала протока Бирча (Протока Бирча — возможно, названа по имени рыбопромышленника X. П. Бирича, работавшего в районе Усть-Камчатска. В 1922 г. Бирич являлся особоуполномоченным приморского правительства братьев Меркуловых в Охотско-Камчатском крае),здесь тоже рубили лес.

Был литейщик Савин Прохор, из формы делал винты на катера. Были домики, дорога из Средне-Камчатска, друг его грузин, жил в Средне-Камчатске, его арестовали, и он не вернулся.

Подмыло берег, выпала банка с соболями — три штуки, их прятали в земле. Я нашел порох, он был спрятан в муравейнике.

Китайец Ха-Юн-Жи приехал в 1912 или в 1913 году.

На берегу в 1915 году больница стояла. Когда в клубе ремонт делали и пол срывали, то обнаружили на глубине около полуметра трех покойников. Одни косточки от них остались: это были дети, завернутые в бересту.

Ниже Крестов в двух домиках жили прокаженные.

В 1930-х годах двух шпионов поймали. Арестовали их в Усть-Камчатске, они прошли сюда через Чукотку.

В ключевской пожарке издевались над людьми, их подвешивали за ноги. Головой окунали в воду, привязывали за ноги и тащили. Пожарников потом судили за это.

В 1938 году арестовали Игнатия Неведомского, пришел ответ через три дня: «Ваш отец умер от болезни ног». У Юрьева, камчадала, пулемет нашли, дали ему срок пять лет.

ПЕТРОВ ВАЛЕНТИН ЗАХАРОВИЧ
(Записано 8 декабря 1993 г., г. Ключи)

Фамилия матери — Черных. Отец матери жил в Нижне-Камчатске. Я родился в Нижне-Камчатске в 1933, а уехал оттуда в 1947 году. Школа стояла рядом с церковью, было в ней четыре класса. После школы я поехал в Петропавловск, в ремесленное училище, там учился до восьмого класса. У меня учителем в Нижне-Камчатске был Конкин, а мать учил Кияниченко.

Нижнекамчатцы охотились на реке Радуге (Радуга — река, левый приток реки Камчатки, впадает в нее в 35 км от устья.) и Азабачьем (Азабачье (Озябячье, Ажабачье) озеро — находится в нижнем течении реки Камчатки, площадь зеркала 63,9 квадратных километра. Одно из крупнейших нерестилищ нерки.). Там, на Азабачьем озере хотели строить нефтебазу. Как заезжаешь в протоку, с левой стороны будет сопочка, там под сопочкой сделаны такие арыки, так и называют это место — «Нефтебаза».

У нас были собаки и бат. Собаки таскали баты по берегу. В детстве мы работали на капусте и табаке. Табак сдавали в усть-камчатский рыбкооп. Дом, который сохранился в Нижне-Камчатске, — это моего дяди, Петрова Степана.

Климовка (гора) — кто-то говорил, что там у подножья жил Клим. Так и назвали. У Третьего — там три ключа вытекает. Ламутка — здесь ламут с семьей жил. На Асхаве тоже какой-то беглый жил, какое-то племя, что-ли.

Дома-то мы по-камчадальски говорим. Ужинать — паужинать, онучки, чижы, портянки, торбаса. Мурки — приезжают с материка, это не очень хорошее слово.

Были у нас детские игры -лапта, чижик, жмурки, чикорда, черный кол. Чижик — берется квадрат, два конца наискось заточено, написаны цифры «1,2,3,4». Лопаткой ты должен ударить по кончику, чей дальше улетит, тот и выигрывает. Чижи деревянные, и надо бить по ним специально сделанной лопаткой. Делали все сами. Проигравший катал всех по очереди на спине.

Черный кол — если водишь, завязывают глаза, забивают в землю кол, сколько человек, каждый должен по одному удару ударить, а ведущий стоит, смотрит. Потом завязывают ему глаза, и мы разбегаемся по сторонам. А он глаза развяжет и должен нас искать. Кто прибежит, ударит, а он не заметит, значит, тот выиграл, а он должен еще водить, вот так набираются очки. Играют, кто на щелбан, кто катает на спине. Другой раз все встанут и одного везут по кругу, а бывает один всех. Играли недалеко от церкви, где Савинские жили, в сторону реки Камчатки.

На Радуге сделали прорву, где гарнизон стоял. Солдаты вручную рыли, прорва была чуть повыше Крестовского озера, туда заходили «танкисты» («Танкисты» — самоходные баржи).

С 1953 года я служил в армии — в Китае, на Сахалине, в Приморье, на Хасане и на Камчатке. Был механиком-водителем танка. Демобилизовался в 1956 году. Работал в порту, там дали квартиру, потом тридцать пять лет трудился в Ключах на пристани усть-камчатского порта.

ПУЗАКОВА ПОЛИНА ВАСИЛЬЕВНА
(Записано 30 сентября 1997 г., г. Ключи)

Родилась в 1922 году в Ключах, потом жила в Харчино. И мои родители родились и выросли в Ключах. Папа — Ушаков Василий Ларионович, а мама — Чудинова Евдокия Нифоновна. Папа родился, вроде, в 1894 году.

Нижне-Камчатский острог спалили, это было давно-давно, еще меня не было. Да, был крест в ограде, в церковь я ходила один раз, меня бабка водила, мне лет двенадцать наверно было. Красиво было внутри, все очень-очень красиво.

Я помню Каргопольцева, с бородой, я боялась его. В Харчино приезжали, там ведь тоже часовня была. Престольные праздники все в Ключах были, — Николай Угодник, Троица, — все сюда приезжали, приплывали на батах. Батюшка приезжал летом и зимой служить в часовне, у нас дома жил.

Когда советская власть пришла, мама кресты убрала, на шкаф наверх в угол положила и забыла. А иконы тоже куда-то прятала, когда папу арестовали в 1937 году. У нас ничего не нашли, только эти кресты взяли и все. Может, и иконы взяли, я же напугалась, расстроилась, семнадцать лет мне тогда было. Две мамины старинные иконы у меня остались. У меня есть снимки церкви.

У нас был очень старый дед, у него бабка Акулина, умерла она раньше него, а потом уж и он умер. Он воспитал двоих мальчишек, взрослые они были, женились, но наблюдали его постоянно, коровка у него была. Я-то самая младшая в семье, девчонки-то коровку доили, стирали ему, пекли и все делали.

Коллегов был папе двоюродный брат, Коллегов Яков Васильевич. В лесной школе живет Коллегов Николай Никандрович, из Еловки, это другие. Там еще был Сновидов Кирилл, отчество я забыла того деда. Вот был еще папин дядя Коллегов Василий Васильевич.

Около Харчино я часовню не знаю. В доме сгорели двое — это мои племянники. Раньше была просека от Харчино, сейчас она не заметна; в войну по просеке пойдешь, как раз на дальнее поле и выйдешь у Харчино.

Раньше ительменов не было, камчадалы были. Мама рассказывала, что болезнь проказа была, тех, кто заболеет, увозили куда-то за речку. Там для них выстроили дом. После того, как они умирали, все сжигали.

В селе Толбачик жил Бушуев — моего племянника дедушка, Гоша Бушуев в воинской части живет, у него был дедушка — Бушуев Георгий Васильевич. Он работает в столярке.

Люды Сновидовой — Солейчук мама с ним жила, с мужиком этим, а потом они что-то разошлись, она приехала сюда и вышла замуж за другого, Сновидова. У Люды папа — Иван Сновидов. Володя был, Борис, Полина в городе живет. Володя умер прошлый год, что-ли. Стариньки люди, ох стариньки (плачет)…

Григорьева — это моя бабушка. Феня в городе умерла — тоска-то. Дети были — Владимир, Георгий, Константин, Александр и Феоктиста, Ирина, Екатерина, Анна. Никого не осталось, у них внучка в городе, у меня где-то адрес был, на материке внуки.

По камчадальски мы так говорили:

Букарки — всякие мошки. Чекучи — пауки, чукука называли. Медуница — оса.
Кенустрачи — это в носу засыхает. Лечеручи — в глазах засыхает.
Там, где Толбачик, они говорили: «Нет, дак нэт», у нас тут тоже говорили по-всякому.

Знаю такие частушки:

На Еловке жить неловко, комары кусаются,
А еловские девчонки по Ключам шатаются.
Ключевские-то девчонки высоко себя ведут,
Губы сахаром намажут, брови сажей подведут.
Ключевские то девчонки высоко себя ведут

Грунька, Фекла, да Афонька,
Да Казбековска девчонка.

Я сама тоже придумывала частушки. Сахар-то по талонам был, не хватало его; как-то раз я в огороде работаю, и мне пришли в голову такие частушки:

Городок ты городок, Городок отличный,
Будет сахар без талонов — Заживем отлично.

Еще такие частушки были:

Камчадал молодой, в спину раненый,
На базаре спекульнул рыбой жареной.

За рекой огонь потух,
У Измаиловны живот распух. 
За рекой огонь горит,
У Левчихи живот болит.

Левчиха ее звали, Леушка — муж-то был.

По реке плывет гагара —
Ксенофонтовска Варвара.
По реке плывет баран —
Ксенофонтовский Иван.

По реке плывет Карина —
Это левчиха Арина.

Гена был бы живой, Греченин, он много знал. Позабыла все, мне уже восьмой десяток идет. У меня много записано, а то забываю. Брагинцевы жили рядом. Толика не нашли, утонул он.

Щенниковы жили в совхозе. Рыжов был, дед старый, потом они по Колхозной два дома выстроили. Наш дом был возле почты. Пристав жил там, где сейчас общежитие. На берегу здание большое — больница раньше там была. Сейчас там живут. Штильников по Кирова.

Юрьевых много, по Кирова Юрьев Николай, на берегу его брат. Бабка Ушакова, Ольга, у бабки муж тоже Юрьев был. А первый-то муж у нее Иван Ушаков.

Яснев приезжий, у него внук здесь, Клочев Дмитрий, в совхозе живет. Внуки у него тут, два Сергея.

Говорят, что куклы были, я не видела. Вот были куклы по улице Кирова, Штильниковы, там Люба Гребнева живет. У них, говорят, были, у стариков. Но они как живые, говорят, бегают, как люди. Вот знаете, что я расскажу, их дочь живет в совхозе, Катя, у нее родители были, у ее матери первый муж (Катя от второго). Муж первый был, говорят, ленивый, у него куклы были, дрова приносили, правда это или нет, я не знаю.

Рассказывали, когда он уже умирал, жена ему сказала: «Отправь их, куда хочешь девай, а мне они не нужны». «Собери, — отвечает, — в мешочки продукты, я их отправлю». И сказал куклам идти через долины, через горы, куда-то в Седанку отправил их.

Тулуповские-то ребята рассказывали, которые жили в этом доме Штильниковых, когда стариков-то Штильниковых не было, Николай-то мне рассказывал: «Знаешь, Паша, с танцев придем, ляжем спать, гром стоит в избе, нельзя посуду оставить на столе. Встанем, свет включим — никого нет».

Коровкин Костя рассказывал: у него отец был, сейчас домик там стоит по улице Кирова, там дед Коровкин жил, воспитал он Костю, Коровкиного отца. Это Ясневы, у них дочь была, она потом за моего брата замуж вышла. Вот этот Коровкин ходил к этой девушке, дружили они все, вечером пошел туда, оглянулся — куклы, два мальчика, посередке девочка, бегут, а я бегу, говорит, бегу, напугался. А они вот-вот догонят, я кое-как добежал, закрылся. Домой, говорит, боялся идти. Но я не разу не видела, никогда. Но народ рассказывает. А у нас в Харчино не было.

В Харчино Хребет стоит в эту сторону, очень красиво, а речка так, сопка там. Там красиво, очень красиво. Бросили деревню. Такая деревня была, хотелось туда вернуться. Но там говорят, все подмыло. Там работала в колхозе, жили нормально. Вера-то, племянница, у нас воспитывалась, у нее мать умерла. Мама с папой ее воспитали. В двенадцать лет мы уже работали в колхозе, помогали, грядки пололи. Там все выращивали. Пшеницу на льду молотили, мололи, кашу делали. Конопля была раньше, из нее сучили нитки, веревки плели, при мне не было, раньше делали. Бродни шили. Кожа — оленина, оленей били диких. На Еловку коряки приходили, меняли.
В войну какие-то двое заблудились, пришли, их арестовали в Харчино, потом сюда привезли, в Ключи, может, расстреляли.

Председателем сельсовета был Греченин Афиноген Васильевич. Он к нам всегда приезжал, газеты читал в войну-то. Приедет, соберет собрание, там гармошка и балалайка. Там и танцы, и все там. «Ой, — говорит, — девки, вы и молоды, ой и молоды!»

В Харчино была небольшая часовня, колокол висел в сторонке, под крышей.
Раньше бат делают, сушат, головки рыбы сварят, называли голубцы, долго-долго делали, пока выдолбишь.

Жирники были, блюдца (Жирник — первобытное осветительное устройство, источником света в котором служил жир морских животных.). Нерпа сюда не заходила, но все равно нерпичий жир был, в Усть-Камчатск ездили рыбачить. Я на батах рыбачила.

Школа в Ключах была по улице Кирова.

СНАФИДОВА АННА ПЕТРОВНА
(Записано 12 декабря 1993 г., г. Ключи)

Мой отец — сибиряк, его отец на Камчатку приехал, об этом мне старший брат рассказывал. Я 1920 года рождения, а самый старший из нас — 1907 года рождения.
Отец на маме женился в Ключах, и у него уже были дети, у него был не первый брак. Были дочь и сын. Сестру мою звали Прасковья, а брата — Ксенофонт, они от первой жены.
Вторая семья — три брата и две сестры. Отец — Голых Петр Васильевич. Мать — вроде, Григорьева, она младше отца. Он был пожилой. Он жил в Камаках, раньше назывались «Гоновская ба-рабора». Там жили Голых, Расторгуевы, Сидоровы, Сапрыгины, Томиловы.

Григорьевы, вроде, были местные. Свадьбу отец играл в Ключах, венчался в церкви. В Камаках часовня тоже была маленькая, на большие праздники приезжал поп, Геронтий Васильевич, старый поп, он в Нижнем жил. Я помню его хорошо. В часовне жили колхозники, а там были иконочки. Было два-три креста, была маленькая колокольня. На Успение ездили в Нижний. Самая красивая церковь была в Нижнем, колокольня была большая, высокая-высокая, а колоколов — три или четыре, один очень большой.

Помню, крест в Нижне-Камчатской церкви в 1935 году ломали Чаповский и Георгий Греченин. Он катался на коньках, там прорубь была, он упал и умер в тот же год, в 1935. Иконы куда-то увезли, по-моему, в Усть-Камчатск. В церкви красиво было. В Усть-Камчатске тоже была церковь, не очень большая, поменьше, чем в Нижне-Камчатске, белым крашена.

У Сапрыгиных были две дочери и сын Евгений. Томилов был тоже кулак, его увезли. Жена в Ключи переехала.

Отец с матерью переехали в Камаки, там жили. В 1929 году отец умер. После смерти отца с мамой осталось три брата и две сестры. Первый брат был с 1907 года, потом Степан.
Корову держали, был огород. Имели собак, бат. У некоторых были по три-четыре коровы. В одном доме жили по две-три семьи. Братья женились, жили в одном доме, очень дружно.

В конце 1930-х годов начались колхозы. В 1930-х годах был «Интеграл», в Усть-Камчатск уезжали на лето, там где «Девятка» и на «Первом» рыбачили.

Когда организовали колхоз, построили засольную базу. Раньше ходили катера, возили рыбу в Усть-Камчатск.

Папа на охоту ездил, был хороший охотник. Осенью сухарей насушит и уедет, пока соболь, лиса. Во время охоты в лесу жил. Охотился под Шивелучем, на Бикесе, Ильчунце, Хапице.

Потом отец заболел, жаловался на грудь, желудок. Один раз чуть медведь его не задрал, руку поломал, собаки спасли. Утром уедет, вечером медведя везет. Уток солили и подвешивали сушить, внутренности зачистят и подвешивают. Был балаганчик, амбар, лестница — бревно с перекладинами. Балаган крыли корьем. Пряли из конопли. Сетки готовые привозили из ниток.

Магазина в Камаках не было. Осенью за продуктами ездили в Нижний и Усть-Камчатск. Мы с отцом ездили, утром уедем, к обеду уже в Нижне-Камчатске, а если в Ключи — то вечером. Когда в Ключах звонили колокола, в Камаках их слышно было, особенно, во время холодной морозной погоды.

После рыбалки братья готовили сено для коров. Вступили в колхоз, работали от темна до темна, сажали капусту, морковь, картошку. Черемшу солили, ножом шинковали. Целиком квасили в тузлуке. Сарану заготовляли, продевали веревку и сушили. Потом варили. Ягоду заготовляли. Хорошим бригадиром был Овчинников, потом он стал председателем.

Я четыре класса закончила. Учителей было много: Кольцов Олег Константинович, Козлов Степан Петрович, Домна Николаевна.

Мама потом вышла замуж за Сновидова Семена Федоровича, у него были братья — Иван, Иона, Константин и сестра Анисья. Он тоже был в возрасте, за сорок лет. Есть бабка Юрьева Александра, она много знает.

У сына я сделала фамилию Снафидов. Мама по детям скучала, мы ведь с Мишей только в Нижне-Камчатске были. После школы в колхозе работала — готовила, стирала, убирала, воду таскала из проруби. Потом замуж вышла. Степан у меня от первого мужа. Первый муж был Соничев, потом он уехал.

Я за второго вышла. Он на почте работал. Мы три-четыре года пожили. Его посадили за растрату. Год-полтора он сидел.

Потом я вышла за Снафидова Кирилла Федосеевича (он был инвалид, без ноги), а в 1956 году мы приехали в Нижне-Камчатск. В Нижне-Камчатске у нас дом маленький. Отец хороший был, мы сажали картошку, рыбачили. У него есть дочь, сын на материке. Дочь Инна живет в Ключах на Строительной улице. Снафидовы жили в Крестах, вроде, у мужа дядя был — Снафидов Иона.

ФЕЛОНЮК ВАЛЕНТИН ТАРАСОВИЧ
(Записано 11 декабря 1993 г., г. Ключи)

На Украине, в деревне, поймали отца трое, так он одному башку проломил; за это его в солдаты забрали и во Владивосток отправили. Не успели перевести его в Порт-Артур, как война закончилась. Потом приехал сюда, на Камчатку, у Демби на заводе работал. Договор у них был с Демби, в 1914 году отец должен, был уехать в Австралию, у Демби там еще заводы были. Отец хотел еще съездить на Украину, повидать своих. Один его брат жил в Одессе. Но началась война, и все сорвалось.

Отца все время преследовало НКВД. Он работал у Демби слесарем-наладчиком, а вообще был мастером на все руки — и по железу, и по дереву, сам делал рамы. У нас весь инструмент, вплоть до лопат и топоров, был американский, даже черешки на тяпках.
Однажды отец заплакал, вечером начал язык заплетаться, ходит, что-то у него не так, мать заметила. Ночью у него случился удар. Местная власть сразу забегала, мол, отравился. Отнялась у него вся сторона, потом его подняли на койку, а вечером он умер. Военная контрразведка увезла его в гарнизон; располосовали всего, череп снимали. У него что-то было с сердцем. Помню, отец лежал в гробу, на столе, где-то это было в конце декабря, печка жарко горела, приходит офицер с ремнями, давай у матери спрашивать: «Может, вы знаете какие-нибудь связи с японцами, американцами?». «Вот он лежит, его и спрашивайте». Он покрутился, покрутился, ушел. А вечером похоронили его. Вызвали сына, он на Хваленке служил.

У нас было одиннадцать человек: старшая дочь — Рейне, Петро (1921 года рождения), Август(1926 г.), Варвара(1928 г.), Матрена (1930 г.), Иннокентий (1932 г.), Борис (1935 г.), я (1937 г.), Зинаида (1938 г.) и Женька (1941 г.), а Юрка (1946 г.) уже родился от солдата. Одна дочь работала в госпитале, у военных. Когда отец умер, брата Августа забрали в армию, старший брат погиб в Ленинграде, в блокаду. Он не родной был, Петр Коллегов. Отец умер, там у него друг был в гарнизоне, тоже земляк с Украины, Таран, мать сошлась с ним. Жить-то надо было, жрать нечего. Он дрова возил, сено. До войны у него нарта собак была, лошадь, то сена, то дров привезут.

Потом весь полк бросили на Курильские острова. Полк стоял на Хваленке, Горбуше и в Нижне-Камчатске. На нефтебазе стояла рота пулеметчиков, были казармы, стояли цистерны. Когда закрыли нефтебазу, цистерны сплавляли в Усть-Камчатск.

Фронтовики вернулись, когда на праздники солдаты сойдутся, драки были страшные, колья только летели из-за девок.

Мать, Анна Георгиевна, жила где-то на островах. У нее были брат Иннокентий и младшая сестра, Арина. Арину вызывали в милицию в Усть-Камчатск, увезли на санях, изнасиловали, как мать рассказывала, и выбросили ее в водомерный пост на Камчатке, на Климовке. Она замерзла. Это было перед войной.

У матери медведь разорвал на охоте отца, первого и второго мужей. Отец был с напарником, он-то успел залезть на дерево, а отца медведь схватил и всего растрепал, аж кишки вылетели. Такая же участь постигла и ее первого мужа, Павла Коллегова. Отец матери — Портнягин Георгий, по весне, в стороне Токинца, на низу были, а медведь на верху, стрельнули, ранили, он зачесал ею. Пока довезли его на нартах, он скончался.

Когда советская власть установилась в 1923 году, начальником милиции был Марков или Макаров, мать еще не была замужем за Фелонюком, он добивался у матери, чтобы она замуж за него вышла. Когда отец умер, он приезжает на двух нартах из Усть-Камчатска, что было — все забрал, все описал. Было у отца две нарты собак, забрал, были еще буфет и швейная машинка, у отца деньги были. Мать вытащила пачку тридцаток: «Нате, а буфет и машинку не дам!» Все очистил. А потом все нарты загрузил, наших собак забрал. Так он отомстил ей.

Мать была красноармейка, с огородами замучили, как начали копать огород, прибегает Владимир Мутовин, он тогда был председателем правления: «Земля колхозная, вам не положено». Мать на почту, звонит, а работал в райсобесе горбатенький Попов Ганька. «Как же, копайте, сын погиб на фронте и второй в армии!»

Мать часто упоминает об острове Медном. У них рано мать умерла, вот отец их и привез в Нижний. Она маленькая была, жили где-то на Медном.

Меня судили два раза в школе, мы тогда еще классе во втором были. Писать-то я писал, а читать толком не умел. Принесли книжку синенькую. «Таня», — я прочитал. И говорю: «Да это Танька наша, Мутовинская». Через час как поднялось: «Что ты, это герой Советского Союза Зоя Космодемьянская!». Приходит вся эта власть — Прохоров, Мутовин, Портнягин Виталик, Петр и давай меня судить, по-моему, еще кто-то посторонний был.

Чуть 58-ю статью мне не приписали. Я стою, учитель Конкин за меня заступился: «Он читать не умеет, ему нет двенадцати лет». Потом судили, страшно было.

Еще меня судили в 1952 году, за заем. Классы были полные, гарнизонские сыновья и дочери полковников и майоров решили подписаться на заем. А это по десять рублей, у нас на хлеб-то денег не найдешь; сестра младше меня, та подписалась. А я как уперся: не буду и все, нету денег и все! Два дня, наверно, меня мурыжили, подпишешься или нет, подпишешься или нет, -денег нет. «Ну, сестра-то твоя подписалась!» — «Не знаю, где она деньги возьмет». Собрали опять суд. Висели портреты: «Вот, видишь, вожди наши». Давай мне мораль читать. Архипова тогда была классным руководителем, говорит: «Да у него действительно нет ничего». Она к нам часто ходила. Отвязались от меня.

Начальником почты был Прохоров. Там раньше жил Савинский, потом он уехал в Усть-Камчатск. У него был сын Федор.

У отца были часы — мужик стоит голый, черные такие, их тогда тоже забрали. Остались императорские бокалы высокие, зеленые, тоже хватились, но мать не дала. Потом мы их проели, отдали Володе Мутовину за картошку, — жрать было нечего.

Драки были сильные между теми, кто не работал в колхозе, и колхозниками. В колхозе не работали Медведевские, мы, Поляковы. Жил рядом Попов Тимофей. Тарабыкинские не работали, у их не было ничего, даже дров.

При мне колокольни на церкви не было. Мне брат говорил, что с этой колокольни колокол снимали Греченин, отец Леньки, и еще двое, за что Греченина Бог наказал, ногу ему оторвало.

Когда я в отпуск приезжал в 1971 году, заезжал в Нижний, вокруг церкви ходила какая-то девка, студентка, описывала, спрашивала все — куда колокола делись, давно ли, — а купола-то на крыше давно разобрали, при мне, я как раз из школы шел. Купол целый был круглый, Ленька Попов, Нестор Сновидов и Ленька Богданов искали там золотишко.

ФОМИЧ ВАЛЕНТИНА МИХАЙЛОВНА
(Записано 10 декабря 1993 г. и 19 июня 1997 г., г. Ключи)

Я родилась в1934 году.

У нас из бересты делали туески, туда два-три ведра засыпали. Он назывался «чуман», прутиком вверху заделывался, и он держался. У нас семья большая была, посуды всем не хватало, отец наделает всем из дерева тарелки и ложечки. В берестовой посуде можно было чай вскипятить, только воду наливали так, чтобы не прогорели эти прутики, и на сколько водой бывает заполнен чуман, на столько он не обгорит, на костре и береста не горит, а обгорают только края. В них ягоду насыпали, если посуды не хватает, то отец быстро наделает.

Раньше делали нарту из дерева, сыромятиной скрепляли. Если слишком загрузит нарту, значит, каюр сам бежит, а если по тундре едет, тогда надевает лыжину, держится за баран, а вторую ногу ставит на нарту, на полоз.

Мы с братом Колей на собаках ездили за дровами. Дерево попалось, а он хотел перехватиться и не успел, а я сижу наверху, а он остался, а четыре собаки к дому прут, когда они почуют дом, то уже не остановить их. Папа меня встретил и забрал Колю. На дровянке (Дровянки — нарты, широко использовались местным населением для подвозки дров, сена и других грузов.) редко ездили. Черемуху собирали зимой, мы в Крестах жили, витаминов же было мало. У нас заведено так, чтобы к обеду мы набрали боярку. На лыжах ходили, собирали боярку. К обеду была чашка боярки у нас. Шиповник собирали, черемуху. Это все принесем, оно отойдет, сочное становится, все с удовольствием ели.
Если садимся обедать, обязательно должна быть на столе капуста. Иной раз капуста в бочках застынет, и ковыряем ее, а иной раз забудем, заиграемся, родители говорят: «Идите набирайте мороженую». Варили картошку с рыбой, делали толкушку, в нее добавляли мерзлую капусту.

Настолько к ней привыкли, что если я сейчас второе ем, надо капусту или что-нибудь такое, люблю огурцы.

А черемшу бочками заготавливали. Отец вывозил семью на бату. Вся семья собирает мешками, отец найдет полянку, видишь — собираешь. Он все учил: «Набрала пучок — под мышку. Уже под мышкой много — тогда придешь положишь». Станчик делают — привяжут красную тряпочку на дерево. Приезжаем домой — всем мокрые тряпочки, сидим, чистим мокрыми тряпочками или сеточкой. Пучками накладываем, потом шинкуем с солью, и кладем в бочки. Летом не бывает капусты, идет черемша. Черемшу не сушили, сушили кипрей, до цветения, пока он мягкий. В это время росли черемша и Иван-чай. Сантиметров двадцать он поднимается, и его собирали, а потом его раскалывали пополам, листья выбрасывали, со стебля соскабливали сок и его сушили. Пучки собирали мешками, жимолость заготавливали бочками, заливали водой и ставили на лед, потом кисели варили, делали пирожки. Боярку (Боярка — боярышник зеленомякотный, местное название этого растения — «харэм») собирали, лепешки делали, сушили на зиму. Чагу собирали, чай пили. В войну писали чагой (Чага — березовый гриб, из него изготавливали суррогат чернил). Кончается капуста, тут же появляется черемша. До капусты все блюда ели с черемшей.

Мы жили в Крестах (Кресты — селение на правом берегу реки Камчатки, основано, видимо, в 1820 г. В 1923 г. население Крестов составляло 60 чел., в 1933 г. — 75 чел. Подробно о кресте, стоявшем в устье реки Крестовки (Белой), читайте в журнале «Неизвестная Камчатка», 1997. № 3.), деревушка была двадцать с лишним домиков, колхоз, поля были в Красном Яру (Красный Яр — селение, располагавшееся на правом берегу реки Камчатки, основано в 1926 г., исключено из списка населенных пунктов в 1968 г. Жители Красного Яра занимались сельских хозяйством.), по линии связи семь километров, напрямую четыре километра, но летом по тундре не пройдешь — вода. В Крестах была часовня, в стороне стояла, при мне там был клуб. Старое кладбище было около часовни. Часовня стояла около дороги в Ключи, а за ней было старое кладбище. А при мне кладбище было по дороге в Красный Яр.

Охотились, жир варили на зиму, ловили свежую рыбу, в основном, красную. Разводили костры, камни нагревали добела, докрасна, все кипело, потом жир собирался. Сколько человек участвуют в этой процедуре, столько они потом по семьям делили, по членам семьи. У тебя пять детей — тебе столько, у меня двое — мне поменьше. Банками делили, в банках сохраняли. С рыбьим жиром ели картошку печеную (печенки): картошку в печку ставили часа на три-четыре, верхушку очищаешь, туда жирку, соли, прекрасно ели. Ели еще собачью юколу. Юколу делали пресную абсолютно, сушили. Видимо, придымливали. Старались делать юколу из красной, пока нет мухоты. Ее сушили, затем папа принесет рыбу, выберет хорошенькую, почистит ее, намнет, она же пресная, а медвежье сало соленое, его варили в тузлуке, заносит его мороженое и маленькими кусочками режет, сало соленое, и с этой рыбой ели, это было объедение! Сейчас я уже не могу так есть.
Первая рыба — это целый праздник: первый улов, все отрезают головки, скоблят, чтобы слизь отскоблить, и все это на берегу положат, нарезают кубинками, и эту кожу ешь, без соли, без всего. Тогда я ела с удовольствием, а сейчас пробую — не могу. Ели мозг от оленьих лыбки. Тогда я ела с удовольствием, без соли. Соленые чавычьи хвосты рубили на части и ели.

У нас на Крестах ключей нет, и река замерзала. Воду брали из проруби всей деревней. Кому поближе, делают две проруби: из этого переулка выходят одни, эти из этого переулка. Мужики на охоте зимой, вырубать прорубь никому неохота, тогда к одной проруби все ходят. Она должна быть широкой, чтобы ведром можно было зачерпнуть, а когда замерзает, ковшиком набираешь, потом кружкой. У всех же хозяйство, воды наносить надо много, ждут. Вот этот пошел, он не ленивый, он прорубь прорубит.
Кресты образовались позже, чем Ключи, а при нас дома из Крестов перевозили тракторами на санях в Красный Яр, потому, что здесь не было полей и выпасных пастбищ.

У нас несколько лет разделение было — школа там, а люди здесь зимуют. Там у кого-нибудь жилье. С первого по четвертый классы занимались в одной комнате. Была одна учительница. На первом ряду сидит первый класс, потом второй, третий, четвертый. Она задание дает: эти самостоятельно занимаются, эти пишут, эти читают. Вот так мы занимались. Учительница — Юркова Зинаида Петровна из Хабаровска, молоденькая, ей девятнадцать лет было. Потом в Хабаровск я к ней ездила. Учителя менялись, срок свой отбудут и все. Жила у нас. В часовне был клуб и библиотека, и избач был, Коля Портнягин.

К каждому празднику готовились: и самодеятельность была, и танцы, мужчины в домино играли. Дедушка Лукьян у нас играл на скрипке, у него скрипка была. Его фамилия Рыков Василий Матвеевич. Когда разгар танцев, все просят, чтобы он пришел и поиграл на скрипке, всем хочется послушать скрипку. А он не идет — бабка не пускает, говорит, что это часовня, грех и кощунство там танцевать, нельзя устраивать там празднества, а туда все съезжаются. А папа, Михаил Васильевич, председателем поселкового совета был. Если просить пойдет папа, значит, бабка отпустит деда, и все уговаривают папу: «Ну, Михаил Васильевич, ну сходи, попроси». Сходит, приведет, и Василий Матвеевич на сцене встает и играет на скрипке разные песни, разные танцы.

Нас, детей, шестеро было, отец нарту запряжет, с фонарем, складет всех и везет, детсадов-то не было. В праздник всех детей туда стаскивали. Сначала на сцене выступают, а потом на сцене спать уложат, а сами танцуют, а папы в домино играют. Но чтобы матерились, чтобы пили, — не было такого. Мы уже взрослые были, если какой-то мужик начинает материться, то папа его предупреждает: «Или прекрати, или я тебя выброшу!», или нас гулять отправит, чтобы мы не слышали матов.

За ягодой на маховище мы ходили, маховище от нас рядом. У нас ветра не дуют, даже белье вешают без прищепок. Ветра у нас очень редко дуют, и речушка вытекает, там озера маленькие, покосы были за рекой для скота.

Папа взял в жены ключевскую, Удачинскую.

Деда нашего задрал медведь, тогда ружья заряжали через ствол, долго это было, напал медведь, голову ободрал, руку сломал, а патронов, видимо, уже не было, напарник столкнул бат и уехал за подмогой, они были с кем-то из Михайловских. Дед притворился, что он мертвый, медведь завалил его и несколько раз возвращался, видимо, чувствовал, что он живой, придет покрутит, покрутит и уйдет. Приехали мужики, деда забрали. Он болел и рано умер, и папа остался один в четырнадцать лет, папа 1904 года рождения.

В Ключи он приехал к бабе Анисье, к тетке своей, и здесь познакомился с мамой и они поженились.

А дом построен до революции, крыша крыта железом, на нем орлы нарисованы, написано по-американски.

Из Ключей приходил катер, меняли балыки, юколу на керосин. Были лампы американские — стеклянные, высокие, со стеклами, а мама говорила, что были лампы и под абажуром.

У папы было четыре класса образования; учили хорошо, он двенадцать лет был председателем поселкового совета. Он налоги брал и карточки выдавал, и милиционер, и госбанк — все у него. Все документы помещались в сундучке оцинкованном, железом обитом, гиречка — замочек.

В 1946 году мы переехали в Ключи, он все дела сдал. Нам надо было в школу, в пятый, шестой классы. Тогда председатель райисполкома был в отпуске, за него был Велицкий. Он его отпустил в Ключи переехать, а папа был партийный, а когда тот вернулся из отпуска, вызвал его, говорит: «Или билет выкладывай, или иди в колхоз, или возвращайся в Кресты, или иди в любую деревеньку председателем». Он выбрал Ключи, колхоз «Вперед». А у нас в Крестах колхоз «Красное знамя», и тут нам досталось в колхозе ноль трудодней. Мама работать не может пойти: дети один за другим, тут мы пошли бросать учиться — шли работать, учились в вечерней школе, обрабатывали огород.

В Крестах жили Третьяковы, Кречетовы, Коллеговы, Рыковы, Чуркины. Три деда, откуда-то сосланы. Бобыль, Тетерин, Ладынский — это было в войну. Они были очень грамотные, одни выписывали газеты, население было малограмотное, почтальон приедет на собаках, привезет почту, бежим, уносим им, и они угощали конфетами, и мы наперебой им газеты таскали. Очень воспитанные, никогда не ругались, никого не обижали, сами хлеб пекли, жили не женаты. Потом Бобыль женился.

Они сами себе дома построили. Ладынский очень себе хороший дом построил. Хорошие амбары, печка очень оригинально выложена, в прихожей топка. Над топкой отверстие, туда он ставил чугунки, кастрюли. Печка большая, дом большой, а в комнату выходит обогреватель, а в обогревателе сделана духовка, а еще сделано было несколько дверок, видимо, для чистки дымохода, а в печке был сделан сейф.

Этот дед все прибеднялся, продукты по карточкам получал, ходил у соседей занимал то мыло, то спички. Когда в конце войны он умер, вскрыли дом, то столько там было всего: спичек — ящик, мыло ящиками стояло, полушубки, несколько штук, валенки, сапоги, — все было, а ходил он в лохмотьях.

Еще в Крестах жили Красильниковы и Власовы. Власов был купец, потом его арестовали и в Ключи привезли, он себе живот прорезал, не выдавал, где деньги спрятал. Они (семья купца — В.Б.) на. чурках сидели (то есть использовали чурки вместо стульев — В. Б.). Был у них большой деревянный стол, а дед этот, Власов, был очень здоровый. Три мешка сахара за раз относил. Он сказал перед смертью, что золото спрятано на Чудиновском покосе, потом они приехали перекопали весь покос, но ничего найти так и не смогли.

А где-то в войну Коллегов, учитель, на лыжах шел и увидел банку, обвалился яр на нашем покосе, пришел с папой, эту банку вытащили, вот там как раз было золото. Вызвали из района начальство, посдавали. А семья не попользовалась им. У него был такой завет: «Секрет жене никогда не говори; лучшему другу скажи, а жене не говори».

Они были бедные, один Николай оставался и три сестры, собак привозил. Он через Аляску ходил в Америку — торговал, и оттуда привозил товары на собаках и собак привозил. У него были самые большие собаки, породистые.

Власов жил в Крестах, здесь в больнице лежал, здесь сидел, здесь он умер, а потом семья переехала в Ключи, еще там они пожили в Крестах, и жена его за Куштарева вышла замуж, дочка у них родилась, Алла. Потом в доме Красильникова они жили. Собаки у него были как телята. Из Власовых остался только один внук, Власов Александр Николаевич.

Раньше лошадей на зиму здесь не оставляли, в Козыревск перегоняли на дол. Старичку продукты навезут, он там и смотрит, а весйой пригонят их, вылавливают. Они дичали, одного не смогли поймать, он одной рукой бросил веревку, лошадь как бежала, так на спину и упала. Они там жеребятся, и выловить их очень трудно, и до сих пор они там пасутся и живут, там мелкий снег. Их по снегу загоняли: как обессилят, тогда ловят.

Очень честный был народ, когда дед умер, папа остался сиротой, это было до революции, назначили опекуна и все по описи сдали опекуну, дед у нас был середняк — ни богач, ни бедный. Папа показывал опись на девяти листах, фирменные листы, бумага лощенная, писалось на одной стороне, и все, что было — восемь лошадей, девять коров, дом, сколько амбаров, — все было записано до гвоздей, до молотка, до лопаты. И он сохранял и нам показывал, это все было сдано опекуну. Папа женился, когда ему было двадцать лет, и опекун снова по этой описи передавал ему все, и мама говорит, когда она вышла замуж, папа ездил к опекуну сено готовить на хозяйство. Приплод забирал опекун, сколько было по описи — столько и должен передать.

Мама говорит, свадьба состоялась в сентябре, и они переехали в Кресты, и опекун передал все хозяйство, и в доме было убрано и все оставлено, как будто хозяева были вчера, и оторочки и подушечки с накидушками, все было сделано, все убрано. Очень честный народ был.

В Ключи была дорога санно-конная. Говорили «дорога горой», — значит по суше, на лошадях ездили летом, зимой на собаках или рекой. Где ближе — рекой, а где и напрямую, выдувает снег между деревьев, старались рекой ездить.

Летом ездили на батах. В основном, баты-долбленки делали из,тополя. Брали большое дерево, его вьщалбливали, распорочки ставили наверху и сзади уголочек — рулевой, два-три сиденья и вот садятся веселки, весла такие небольшие, этот сюда гребет, этот отсюда, если вниз по течению. Если вверх, то шестами толкались. Говорили: «Утолкались в Ключи». Летом ездили на рыбалку в Усть-Камчатск, там японский был завод, выезжали на заработки. День рыбачили, сдали рыбу и тут же тебе деньги сразу. Ездили на путину, «на красную», «на кижуч».

Я видела, как тянули невод лошадьми, невод большой, веревку подают, и тянут невод. Рыбачили на батах. До Усть-Камчатска из Крестов ехали два-три дня на собаках, были специально юрты, до Усть-Камчатска далеко, чтобы было где ночевать. В юрте в пургу скапливается много народу, так у кого кукули — спали в нарте, занесет всего…

В юрте оставляли так — уезжаешь, заряди печку, приготовь почухи, бересту и оставляли соль, а хлебушек подвешивали от крыс. Чтобы у путника, если он попал в беду, хватило сил зажечь печку. Такой был закон, это соблюдалось всеми строго.

Медведи попадались на балаганах, речка в деревне немного с изгибом, и там юкольники, его с Крестов видно. Повадился медведь ходить, пакостить, поставили петлю, помню; в баню только зашли мужики первые мыться, медведь кричит на балагане, а пацаны заскочили туда и кричат отцам, что попался медведь. Мужики быстренька оделись, кто как мог, в баты, и туда, и тут же убили медведя. Свежина на всю деревню, все берут, и не возьмут лишнего; брали столько, сколько могли съесть.

Бабка как-то приезжала Рукасуевская за черемухой, черемуху собирали ведрами тоже, и заболела, у нее была дизентерия, тогда это не знали, жила у Красильниковых, помирала совсем. А в это время приехали охотники с охоты и привезли медвежатину, а мама натопила медвежье сало. У нас ни медсестры, ничего, раз в год приедет медсестра, привезет таблетки и напишет, какие от живота, от головы, от поноса, и как председательша — все идут к ней, у кого заболел кто-то, идут. Бабку забрали к нам, то черемухой, то ольхой пытались ее вылечить, не смогли.

Ничего не помогает, у нас детей полно, мама говорит: «Бабуля, выпей стакан медвежьего жиру, топленого, теплого». «Анна Михайловна, наверно, я умру». «Все равно выпей, то ли ты умрешь, то ли ты поправишься». Она выпила стакан жиру и выжила. Тут уже холодно, шуга пошла, последний катер, ее не берут. Папа дал ей кукуль, в кукуль эту бабку и так ее в Ключи и отправили. Я уже взрослая была, а эта бабулька, совсем уже старая, все, вспоминала, как мама ее вылечила медвежьим жиром. Раньше медведя больного не знали. Медвежьей желчью лечили расстройства желудка. Мама лечила зубы. Берет проволочку, кочережечкой сделает, на свечке накаливает проволочку до бела. Подложит под щеку и язык тряпочку, и прижигает проволочкой нерв, — все, не болит зуб.

Ухо болит, наверное, скопилась сера. Она трубочку сделает из бумаги, вставит в ухо, положит человека, растопит свечку, и в эту трубочку заливает свечку. Воск остывает, сжимается и воздухом вытягивает серу, развернет — здесь воск, а здесь сера. Очистит и, пожалуйста, — не болит!

Тошнит человека, сотрясение мозга, она возьмет беечку (беечка — веревка, бечевка), прикладывает к голове, на затылке она должна быть симметрична. Она делает замер над носом, под переносицей, над ухом, на беечке делает заметки, и тогда их соединяет, смотрит, симметричная голова, или несимметричная. Если несимметричная, начинает направлять, массажирует голову, чтобы она на место встала. Направит, замерит: симметричная голова, все, прекращается тошнота, не болит, сразу все проходит.

Потом у нее первый сын умер от младенческой — это судорога детская, от испуга. Спит ребенок, улыбается, если в это время напугать ребенка, получаются судороги, эта младенческая забивала до смерти, за два-три дня. Потом приезжала какая-то женщина, ее научила очень простому средству — камфорным маслом надо помазать височки, под носиком, капелечку на сосок, если грудью кормят — и все, успокаивается ребенок.

При сглазе у детей, если нет бабки, прохладной водой умой ребенка, вытри подолом своей рубахи и клади спать. Нужно верить, ты и сама успокаиваешься.

Все Ключи к ней шли, грыжу вылечит, не надо к хирургу идти. Я некрещеная, я думала мое слово не поможет, и слабо верила. Мама назначает, что три дня надо на лечение приходить, а часто на второй день придут: «Стало хорошо». Переняла моя дочка младшая — Галя. Дочка лечит и голову, и грыжу.

В Крестах у нас был шкаф, из фанеры сделан, под темное дерево, очень красивый, видимо, привозной, весь на замочках был, домик мамин стоял. Сундуки были большие, железом окованные, покрашенные, железо выдавленное квадратиками, все было красиво. Маленький сундук с выпуклой крышкой. Умывальник был медный, он окислялся, становился зеленоватым. Намазывали его жимолостью. Жимолость по-камчадальски -ягода. Если ягода, то это жимолость, остальная называлась по-своему.

Рыбой-то называли только лосося. Говорили: «Надоела рыба, сейчас бы гольчиков поесть». Тазы медные были, помню, рюмки серебряные, внутри вроде желтые.

Дед жил неплохо, у него были хорошие вещи. Жили в Крестах, а работать папа с мамой ездили в Красный Яр, дом оставляли так, не закрывая. Если из Ключей люди приедут к нам за жимолостью, к нам на маховище, там очень много жимолости, и жили там. А мы жили в Красном Яре в палатке, нары там сделали. Бочки деревянные стояли, для рыбы, для ягоды.

Был ледник — яма, с боков досточками обита, лаз туда, верх из досок, там бочки ставили с рыбой, сверху амбар, кукули, капканы. У папы был большой амбар в Ключах, когда коллективизация началась, то этот амбар сдали в колхоз. Лестница — бревнышко, на него палки наделываются, делались углубления, в которые вставляли перекладинки, но так вставляли, чтобы они не выпадали, без гвоздя на конус.

Был у нас самовар ведерный. На крыльце летом самовар ставили, сапогом раздували угли. Специально была тушилка для углей, железная, с крышкой плотной. Угли с печки нагребут и плотно закроют. Угли потухнут, их заготавливали и для утюга, и для самовара.

Рубелем (Рубель — деревянное ручное приспособление для глажки белья.) уже не пользовались. То ли нагревательный утюг стоял на плитке, То ли с углями и с трубой. Доски стиральные железные и деревянные. Корыта деревянные делали из дерева.

Мясорубок не было. Как в сказке «О рыбаке и рыбке», такая форма, ступкой рыбу толкали на фарш, толченые котлеты вкуснее, чем через мясорубку.

Были торбаза и култы. У култов верх голяшек из оленьих ног из казуса, а перед — из кожи одевали, когда зимой сыроватая погода. В морозы камусы, камусные торбаза, на них нашивали брови, около подошвы из кусочков камусов, бейкою пришивались. Если ты упаришь торбаса, то отпарывают брови и заменяют их.

Бродни, как сапоги, а тогда из кожи шили, в них рыбачили. Их жиром смазывали полностью.

Бродни мои очень не годятся.,
Если бродни порвутся,
сяду починяться.

Оборки — штаны из шкуры, были наколенники, если короткие торбаза, и завязывались, чтобы снег не попадал. У нас так говорили:

Мало-мало -так себе.
Уброды — снег, сугробы.
Сумет — плотный снег.

Частушки знаю:

Раньше польку танцевали
В Петербурге и в Мошкве, А теперь ее танчуют
У Измаешких в ишбе.

Измаиловна, вечерки у них делали, в избе проводили. А когда в галстуках стали ходить, про них частушка была:

Ключевские-то ребята,
как собаки в алыках…

Папа рассказывал, что у его отца не задерживались дети, рождались и умирали. А потом посоветовали ему: как родятся дети, возьмите в крестные немощного убогого бедного старика. Там был Ванила — дед, не знаю, как его фамилия. Папе взяли его в крестные. Дед как умирал, папе приказал: «Как женишься, деда Ванилу возьми к себе, и будешь его наблюдать до самой смерти, потому что он помог тому, что у меня задержались дети». После папы еще сестричка была, в этом все дед помог безродный.

Мама рассказывала, что после того, как они поженились (свадьба была в Ключах), стали уезжать на батах. Этот Ванила (он ключевской был) пришел на берег, сидит, плачет: «Миша, тебе же отец сказал, чтобы ты меня забрал, а ты завет отца не выполняешь». Отец говорит: «Я сейчас увезу семью, а следующим разом тебя заберу». И забрал, и так дедка Ванила у них и жил, пока не помер.

Папа говорил, что раньше со стрихнином охотились, но это было опасно. Во-первых, камчадалы были очень против этого промысла, это считалось браконьерством. Ходили на соболя, в основном, переногой, считался самый честный промысел. Считалось, короткая и долгая перенога (Перенога — способ охоты за соболем по свежему снегу). За ночь несколько раз выносили плашку деревянную, если снежок идет с вечера, они кладут плашку, когда закончится снег, потом вторую, третью, и под утро кладут плашку, если снег закончится под утро, будет короткая перенога, быстро поймают соболя.

Один раз отец лисицу промышлял, хитрая сильно попалась, он и так и сяк, потом на льду ее поймал. Пришлось капкан заморозить, окунуть его в воду, он ледочком чуть взялся, тогда перестал пахнуть капканом, металлом, и вот только так он эту лисицу выловил. Хитрая была лисица! Были чернобурки и крестовки. Крестовка — рыжая с чернобуркой, сиводушка — грива сивая. Преимущественно промышляли огневку. И сейчас попадаются, по спине крест.

Кухлянку шить не могу, у нас кухлянки и не шили, а ездили на ярмарку в Эссо, там выменивали или продавали. У нас папа каждый год приезжал в новом малахае, уедет туда и там поменяет. На хороший нож могли поменять ламуты-эвены (Ламуты — эвены, на Камчатке с середины XIX в. Кочевали в верховьях реки Быстрой, по Срединному хребту и в Тигильском районе.), за иголки, за чай, или за красивую посуду.

Кресты называются так потому, что там крест Атласова стоит недалеко, на Усть-Белой от нас, на той стороне реки. Ходили мы туда смотреть этот крест. Ну, тогда он был просто подгнивший березовый крест, и на нем было вырезано по-старославянски. Приезжала комиссия, и они поменяли этот крест, у меня есть фотография этого креста, уже нового.

Он был невзрачным таким, просто вытесанным из круглой березы. Помню, что там было написано что-то на старославянском, еще с «ятем». Видела этот крест где-то во время войны. Крест был старый-старый. Но не знаю, они его нашли или нет. Я знаю, что в 1940-х годах то какой-то крест был гнилой очень, я даже не помню, он уже вроде не стоял, а мы ходили туда.

Береза на кресте стесана с одной стороны, а может быть, об этом рассказывал папа, и в моей голове отложилось. Я этого заверить не могу.

В Кресты пригоняли оленей на забой. Ламуты делали загон на четыреста голов оленей. Пригоняли, сразу забивали вожака. А потом берут чаут с ремня, а там кольцо из кости сделано на конце, и вот ламут идет. Олени есть белые, черно-пестрые, разные. Вот он говорит: «Загадывайте, какого». Говорят ему: «Поймай белого за левый рог» — поймает точно, даже за ногу. Был молодой ламут Женя, вот он ловил.

В 1939 году экспедиция приезжала, они ели одну кашу. Папа им балык приносил, они балык съели, кожу рыбы жарят на углях, выстрогают палочку, нанизывают кожу и на жару ее поджаривают, чешуя вся топорщится, и когда ее ножом очистить, мягкая бывает, ее и ели. Говорят: «Как же мы на каши опять будем переходить, мы больше кашу есть не хотим!»

Пока камчадалы сами ездили на горячие ключи, вешки стояли, таблички, какой источник от чего. У моего старшего брата (он с 1930 года) была золотуха, глаза болели. Он все время сидел под столом, под кроватью, свет его раздражал. Его увезли туда с завязанными глазами, чтобы солнце их не раздражало, а оттуда уже сам ехал на лошади. Он потом рассказывал: «Подхожу к воде, даже отпрянул — круглый резервуар, как огромный глаз, вода синяя, выброс воды из-под земли, глаз моргает». Коля умер, но никогда очки не носил. А у нас в семье все очкарики.

О куклах папа рассказывал, что его мама, Екатерина Петровна, бабушка наша, когда болела, кричала: «Уберите Измайловских кукол!». Папа говорит, что ее замучили эти куклы. Род Брагиной Ирины Измаиловны, они что-то, видно, знали такое.

Раньше говорили «бедняжка», а папа говорит: «Нет, я не бедняжка, я середняжка». Нормально папа жил, линолеумом пол был застлан, и горница, и все было убрано.

Камчадальские названия, сообщенные В. М. Фомич

Наянивать (наянить) — не берись за то, чего не можешь, не наянь.

Барабан — блюдо из икры, через мясорубку пропускали икру красную, добавляли туда яйцо, соль и немного муки, все это взбалтывали и запекали в духовке, вкусно. Когда муки не было, с «барабаном» и суп ели, и чай пили.

Тельно — в корыте толкли.

1737 просмотров