Уважаемые посетители! Приветствую вас на сайте посвященном посёлку Ключи. На данном ресурсе собрана информация о нашем поселении. Если вы располагаете какой-либо интересной информацией: воспоминаниями старожилов, интересными статьями о нашем посёлке, фотографиями и желаете ими поделиться прошу присылать материалы на электронный адрес tumrak@yandex.ru
Случайное фото
цветок
LOADING...
Прогноз погоды
VIP объявления

Повесть Леонарда Афиногеновича Греченина «Откровение»

ГЛАВА 1. ПУТЕШЕСТВИЕ В ДЕТСТВО
Прожив продолжительную и на мой взгляд не пассивную жизнь на Камчатке, я всё больше убеждаюсь в том, что прошлое Камчатки, по крайней мере тех мест где я, образно говоря, наследил, предается забвению. Да разве можно сделать в жизни что-либо значительное, не зная территории земли обитания, людей, когда-то делающих эту историю; не воспитывая на базе этой истории любовь к окружающей природе и уважение к тем людям.

Моё повествование как раз направленно на устроение этих досадных пробелов. Удалось мне достичь своей цели – судить тебе, моему читателю. Одно лишь могу добавить, что название повести соответствует содержанию в полном смысле, так как вымыслу в ней нет места, как нет и не было у меня желания делать в жизни что-то нечестно и непорядочно.

Хотел бы заранее извиниться перед непосредственными людьми или их потомками, с которыми меня сводила судьба, за правдивые, но, возможно, нелицеприятные моменты из их жизни. По крайней мере, это лишь личностные представления, которые никак не оскорбляют их человеческое достоинство в целом, за исключением некоторых, связанных с предательством, о чем я естественно не жалею.

Л. Греченин.

Кто, служа великим целям века,
Жизнь свою всецело отдаёт
На борьбу за брата человека,
Только тот себя переживёт.

Н. А. Некрасов

Овчарин, так пацаны называли Вовку Брагина, за его собачью привязанность к своей овчарке, быстро перебирая голыми пятками, всё дальше и дальше удалялся от берега по свободно плывущим по реке брёвнам лесоплава, чтобы одним достичь бона, направляющего «вольницу» на лесопилку.

Далеко не каждому из наших сверстников слабо было отважиться на такую отчаянную пробежку, тем более, что брёвна в своём движении по реке поворачивались течением, от чего становились скользкими и плыли не очень сплошной массой. Поэтому, только ловкость и скорость перемещения с бревна на бревно, а порой и безумный риск позволяли достичь цели и выйти в полном смысле «сухим из воды».

Мгновение и Овчарин на зависть большинству из нас с подчёркнутой деловитостью уже разворачивает свои немудреные снасти, закрепляет за металлическую скобу бона поводок с тальниковым кляпом на конце для нанизывания пойманной рыбы, удобно под руку укладывает банку с наживкой и, бормоча ему только ведомые заклинания, с силой направляет закидушку чуть выше течения в жутко выбивающую из-под бона пучину.

То ли знал он это место раньше как уловистое, то ли ему как всегда на реке дико везло, но с первого же закида, быстро работая острыми локтями, он уже вёл крупную, судя по натяжению лески, микижу. Вовкин успех как бы подхлестнул нас таких же босоногих и шустрых ребят. Перебежав на бон, каждый из нас стал выбирать своё место на заломе, предварительно плашмя ложась на брёвна и высматривая в таинственной глубине реки тёмные спинки гольцов, искусно собирающих по песчаному дну икринки, нерестующих выше по ключам лососей. Это занятие не особенно прибавляло улова, но как мне теперь представляется с лихвой заменяло нам экран телевидения.

Стоял знойный июньский день. На фоне безоблачного лазурного неба тончайшими серебряными нитями мимо проплывали паутинки. Терпко пахло черёмухой. Река в половодье говорила своим полным забот языком, то и дело выплёскивая на свою весьма подвижную ворчливую поверхность потревоженных вьюнами лососей. Изредка над камышником – каменной грядой вулканического выброса, разделяющей основное русло реки от прибрежных ключей, с шумом проносились табунки уток, каждый раз заставляя нас, ещё не приобщённых к ружью, испытывать какое-то необъяснимое чувство затаённой радости. Вся эта удивительная гамма звуков была той питательной средой, которая сызмальства делала нас людьми небезразличными не только к самой природе, но и ко всему нас окружающему.

Везло не только Вовке. Почти каждый из нас навытягивал не менее дюжины различных по виду и размеру рыб. Здесь были и гольцы, и микижы, и кунджы, и даже хариусы, отличающиеся от других рыб шикарным через всю спинку веерообразным плавником. Уже настал тот переломный в рыбалке момент, когда и рыбы больше не надо, и сами ноги просятся ступить на твёрдую почву, да и в голове каждого роится не мало других не менее интересных и важных ребячьих дел. Но вдруг в этот миг до каждого из нас донеслись совершенно незнакомые, никогда ранее не встречавшиеся на слуху звуки, мгновенно вызвавшие у всех огромное любопытство. Как попало собрав снасти и улов, мы не раздумывая бросились на берег, обдавая друг друга брызгами от ног и тонущих следом брёвен. Ходом преодолев гирлянду привязанных к крепёжным тросам бона батов и лодок, мы, не задерживаясь в прогулке, помчались навстречу нарастающему и всё более интригующему нас звуку, нисколько не задумываясь об опасности и не страшась этой новизны. Обгоняя друг друга мы и не заметили, когда к нашей ватаге присоединился Овчарин. Теперь его тощая, явно без отцовская фигура на полном основании лидера поднимала лёгкую дорожную пыль, застилая глаза отстающим. Федька Троценко – один из отпрысков привилегированного сословия (отец его был заведующим сельским магазином) сопя и обливаясь потом, что в купе с пылью превращало его физиономию в чучело, из последних сил нёс своё упитанное тело, однако далеко не отставал. Его маленькие заплывшие глазки, которые венчали густые белые ресницы, азартно горели, как будто и здесь он не хотел упустить своего.

… Сколько битв и настоящих баталий пронеслось над миром во имя социальной справедливости на земле. Рушились системы, государственные устои, разгонялись парламенты и правительства, гибли миллионы людей. И всё это можно было избежать, не тратить попусту огромных средств, не проливать кровь, если бы всем живущим на земле понять, наконец, что всякая несправедливость противоестественна. Она не воспринимается как должное не только ныне обманутым государством пенсионером, облаченным влачить нищенское существование, или рабочим людом, оставленным без настоящей работы, но и всяким ребенком, который каждодневно видит, что его сверстнику от «новых» русских дозволено всё, а ему ничего.

Так к великому сожалению было во все времена. Мы, деревенские ребятишки 30-ых годов прошлого столетия в своём абсолютном большинстве относились к положению последнего, как выходцы из многодетных семей.

Наконец нашу ватагу вынесло на колхозную улицу, по которой в сопровождении всего села медленно двигалось железное чудовище, фыркая и выбрасывая из высоко торчащей трубы колёсики синевато-белесово дыма. «Трактор! Трактор!» — раздавались повсюду возгласы вперемежку с радостью и испугом. Так мы впервые увидели трактор «универсал», какой и теперь как символ первоначальной механизации сельского труда на Камчатке установлен на здании на 4-ом километре г. Петропавловска-Камчатского. Это была действительно универсальная машина, на которой с помощью навесных агрегатов можно было пахать землю и боронить, делать борозды, сеять, окучивать и даже убирать урожай. С приходом этих тракторов в Ключах была создана машинотракторная станция, которую сокращенно называли МТС. Это потом. А сейчас это чудо двигалось под управлением всем нам известного Нестора Ушакова – крепкого и смышленого парня из местных, который в числе других взрослых ребят к тому времени уже прошел где-то соответствующие курсы и теперь гордо восседал на высоком кресле этой необычайно интересной машины. Он, по-видимому, не очень и торопил своего железного коня, чтобы на всю жизнь насладится этим своим повелевающим положением над ему только послушной техникой на виду у всех односельчан. Но вдруг, как это всегда бывает, когда совсем не ждёшь, трактор как-то протяжно взвыл, выдохнул более черный дым из трубы и …заглох, выдавая полную растерянность своего ведущего.

Воспользовавшись замешательством Нестора, мы тут же облепили трактор со всех сторон, с ходу отмечая разницу передних и задних колёс. Задние в сравнении с передними были значительно большими и несли на себе огромные шипы, вонзающиеся в землю при их вращении. Каждый из нас старался хоть как-то прикоснуться к разгоряченному телу этой машины. Кто-то уже успел вымазать своё лицо густой черной отработкой, чтобы быть хоть чуточку похожим на Нестора, а наиболее шустрые добирались до «святая святых» высокого, как трон, металлического сидения, чтобы, опять же, хоть на чуточку оказаться на «высоте положения».

И не известно, чем следовало объяснить остановку, но Нестор ко всеобщему огорчению пацанов, быстро разобравшись в причине, завел двигатель и, уже не мешкая, быстро доехал до конторы. А, если точнее, то до правления колхоза, у которого было емкое и звучащее название «Вперед».

Председателем его в те предвоенные годы был Георгий Ефимович Шатерников – очень симпатичный и крепкий мужчина, хотя лицо его было сплошь изъедено оспой. Носил он, как и все руководители того времени, сталинского типа гимнастёрку, фуражку и галифе, что пацанам внушало глубокое уважение и боязнь лазать в колхозные парники за огурцами. Морковка была не в счет, как и турнепс – чего в хозяйстве было предостаточно и какая-то самая малость от наших нечастных набегов никак не отражалась на экономике колхоза.

Странное дело. Ведь в каждой семье, которые мы представляли, этой морковки да репы было навалом, но стянутая под мраком густых вечерних сумерек да ещё коллективным путём, она была неизмеримо слаще. Тут ничего нельзя было поделать.

К тому же мы — малыши уже были не чужими колхозу и как-то связаны с ним. Отцы, у кого они каким-то образом сохранились после 1937 года ежовщины и террора прямо или косвенно работали на трудодни, да и, наверно, не мало приносили пользы. Кто, к примеру, помоет, почистит и напоит лошадей? – Пацаны! А лошадей в колхозе было больше сотни. Кто опять же весной спасёт от падежа скот, заготавливая ему тальниковые ветки, даже, пожалуй, не ветки, а прутья? – Пацаны! Кто осенью поможет выкопать в поле картошку? Опять же мы.

А однажды наша ватага в своём неизменном составе: Вовка Брагин, Владик Столяров, Федя Троценко, Гриша Селиванов, Петя Мухин, Санька Портнягин и автор этих строк совершил настоящий подвиг, за который сам Шатерников нам поимённо объявил благодарность. Как-то в играх да в забавах мы далеко удалились от посёлка и напали в пойме проток да озёр на сочную и крупную … черемшу. Надо сказать, что с приходом весны, наше поколение полностью переходило на «подножный корм» отчего голые пятки, от постоянного прикосновения с почвой и перепада температур, полностью покрывались «цыпками».

Ещё снег повсюду, появились лишь отдельные проталинки, а мы уже забросили обувки, чтобы одеть их только… первого сентября. И в лес! В лесу хорошо! В берёзах сладкий сок, тут же вылазит черемша. Затем пойдут молодые, как хрящик и сладкие как мед, побеги шиповника, потом сарана, пучки. А летом каких только ягод ни встретишь в нашем благодатном камчатском лесу: и необыкновенно душистая и ароматная, и вкусная княженика, и неповторимая жимолость, и рябина, и смородина, и боярка и черемуха. Но это уже ближе к осени. А весной в лесу нам очень интересно было наблюдать пробуждение природы… Мне кажется, мы с самого детства учились трудиться, непомерно трудиться… у муравьев, наблюдая часами как эти маленькие существа таскают с каким-то неистовым, я бы сказал, с остервенением тяжести по весу превосходящие в несколько раз самого муравья. Причем, для них не существовало никаких преград.

Так шли мы по весеннему лесу, собирая черемшу, и вдруг наткнулись на знакомого нам, самого красивого, вороного жеребца – производителя, который являлся гордостью всего колхоза. Теперь он безжизненно висел на одной передней ноге, которая копытом была застременена между двух сросшихся в полутора метрах от земли берёз.

Жеребец, очевидно, пребывал в таком положении не один день, так как едва дышал, а глазницы, изъеденные гнусом, запали и гноились.

Мы хоть и были малышами, но, общаясь с природой, с животными на селе знали всё, или почти всё. Нам не составило труда догадаться, каким образом вороной попал в этот капкан. Он определённо «катался» на кобылице, которая пронесла его слишком близко от этих злосчастных берёз, а копыто своей утолщенной частью не позволило ему тут же освободиться от плена.

Раздумывать было некогда, а прыти нам было не занимать. Расстояние до посёлка было не менее восьми километров, но в тот же вечер жеребец с помощью колхозников Василия Удачина и Павла Бобрякова был спасён. На следующий день нас пригласил к себе председатель и долго с нами разговаривал, как с равными, что нам особенно запомнилось и, наверное, на всю жизнь, если я вспомнил об этом более чем через шестьдесят лет.

В те далёкие годы нам всё было интересно. Жизнь ежедневно захлёстывала нас всё новыми и новыми явлениями и мы, как маленькие аккумуляторы, впитывали в себя энергию того времени. Я был четвёртым в семье, а младше меня было ещё трое. Семья была большая и, пожалуй, дружная по двум причинам. Во-первых, по причине необыкновенной доброты моей мамы Екатерины Фёдоровны, урождённой Савинской, дед которой Савинский Давид Фёдорович в чине хорунжего защищал г. Петропавловск-Камчатский от англо-французской эскадры в 1853-1854 годах. Во-вторых, по причине непомерной строгости моего отца Афиногена Васильевича, который мог развалить поленницу дров только из-за того, что единственное полено выпячивалось на пару сантиметров и поднять нас троих братьев с постели, чтобы ночью перекладывать эти дрова как следует, выравнивая торцы доской. О моих родителях можно рассказывать бесконечно, и мой читатель в ходе повествования ещё узнает о них не мало интересного и поучительного.

А теперь меня неожиданно произвели в пионеры, чтобы немедленно отправить в пионерский лагерь, который находился в трёх километрах от поселка в живописном уголке живой природы на берегу неглубокого озера. Всё это никак не вписывалось в мои намерения, но сказано – сделано, тем более моим отцом… И я поехав вместе с шумной компанией рыбкоповской полуторке, которая приходила в движение за счёт газогенератора, то есть работала не на бензине, как современные машины, а на… берёзовой чурочке, с производством которой мне в дальнейшем придется познакомиться поближе.

Итак, нас разместили по отрядам, определили место для ночлега и мы оказались в комнате на 15-16 мест. Новая обстановка заинтересовала и как-то быстро стала родной. В первый же день мы с большим усердием собирали в лесу хворост для большого пионерского костра, который должен был запылать на третий день нашего пребывания в лагере при открытии торжественной линейки. Уставшие, но довольные тем, что хвороста наносили достаточно, мы после очень вкусного ужина приготовились ко сну. Многие ребята уже заснули, когда я услышал как кто-то, очевидно с головой закрывшись одеялом, грызёт… сахар. А грызёт, как крыса пол. Погрызёт и замолкнет, как бы прислушиваясь и пугаясь постороннего звука. Что-то в моей маленькой душе восстало. Мне вовсе не хотелось этого несчастного сахара. Но так воровски грызть, прячась от своих товарищей… Эта, кем-то воспитанная в ребёнке подлость, заставила меня поднять всех ребят. Мы отмутузили этого отщепенца, отобрав у него замусоленный кусок рафинада, к которому, кстати, никто из ребят не прикоснулся. Виновника этого чрезвычайного происшествия, то есть меня, снабдили ведром, тряпками и поставили в внеочередной наряд мыть полы в столовой в порядке наказания. Но поскольку, я не чувствовал за собой вины и считал, что полы должен мыть этот крысёнок за свою подлость, я поставил ведро на пол и… незаметно исчез из лагеря. Когда я пришёл домой, мама встретила меня молча, с какой-то особой добротой и грустинкой, как будто чувствуя, что я вернулся не по своей вине. Как я был ей благодарен за то, что она не стала чинить допрос, поняла без слов смятение моей души, не зная сути. Таким образом, в пионерах я пробыл всего… одни сутки. «Неохваченные» пионерским влиянием пацаны, которые составляли преимущественное большинство, также были в поисках чего-то интересного, коллективного, организованного. Стали создавать штабы, выдвигались командиры, определялись пароли и все готовились к каким-то ещё никому не ведомым баталиям. «Армии» определялись территориально. В каждой такой группировке ребят была своя разведка, в которую как шустрого пацана зачислили и меня. Вскоре мне представился случай отличиться на этом поприще, так как через знакомых ребят я выведал место хранения «оружия», то есть склад деревянных винтовок, сабель и обыкновенных палок под мостом на улице Кирова. Командиром у нас был Володя Ушаков, который мне казался настоящим командиром. Горнистом был Володя Ткаченко, сводный брат большой семьи Бобряковых. У него был настоящий горн, которым он поднимал «бойцов» в атаку на противника. Остался в памяти и сам бой. Две армии сошлись на уже знакомой читателю улице Колхозной, около гидрометеостанции на широком перекрестке дорог. Все пацаны были вооружены, а у командиров были почти настоящие сабли. Армии какое-то время оставались в противостоянии. У противника командиром был Иван Суренков. Старший брат Анатолия, который учился с моим старшим братом Фёдором.

Было принято решение, как в каком-то фильме, где сначала в поединке сходятся командиры, а затем и обе армии. Всё было очень интересно и серьёзно. Наверное, все чувствовали, что придётся определенно испытать на себе палочные удары. Но на войне как на войне. Поэтому каждый испытывал нетерпеливое желание кинуться в бой за своим командиром. А когда началась настоящая война, взрослые говорили, что её накликали мы – пацаны, своими дурацкими играми. А командир Суренков, с армией которого мы сражались, геройски погиб на фронтах Великой Отечественной войны. Вечная ему память.

ГЛАВА 2. ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ
Далеко был фронт от наших камчатских мест, но его суровое дыхание по оперативным сводкам Совинформбюро приносило нам, не только взрослым, но и детям, непреходящее чувство тревоги. Сейчас, когда в средствах массовой информации позволено наряду с правдой бессовестно лгать. Сталин представляется исключительно как тиран, изверг, трусливый человек и безвольный политик. А я, живой свидетель его выступления на Красной площади, которое транслировалось по радио, утверждаю, что его речь стала решающим фактором в стремлении нашего многонационального народа к победе. После позывных: «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!», мы всей многочисленной семьей прильнули к большой черной тарелке репродуктора и, затаив дыхание, слушали простые и проникновенные слова Иосифа Виссарионовича Сталина… С какой глубокой уверенностью и спокойствием им было сказано в конце выступления: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». И весь народ от мала до велика, поверив своему вождю, ценой неимоверных усилий, ценой своей жизни на фронте и в тылу добился-таки этой победы.

В первые месяцы войны из Ключей отправились на фронт сотни односельчан, в основном молодых ребят, многие из которых так и не успели прийти на своё первое свидание с любимой девушкой. Таким был и Володя Михайлов – сын моей тетки, с которым мы по-настоящему дружили, хотя по возрасту нас разделяло с десяток лет. В числе первых на фронт ушли Володя Столяров – старший брат Владика из нашей ватаги, Вася Коллегов – сын Николая Васильевича, счетовода колхоза, Володя Пузаков – старший брат Лизы, моей одноклассницы, Иван Суренков, Мира Толстихин – сын учителя Василия Васильевича, Витя Кияниченко – сын учителя географии Петра Дмитриевича и Августы Ионовны – двоюродной сестры моей матери, Коля Селиванов – старший брат Гриши, моего сверстника, и многие-многие другие.

Сама война как-то быстро сделала жизнь в тылу суровей и напряженней. От многого с первых её дней пришлось отказаться во имя фронта, во имя победы.

Достоянием нашего посёлка был деревообрабатывающий комбинат, в составе которого работал лесопильный цех, оснащенный тремя пилорамами: «балиндер», «Курхула» и нашей отечественной «Ильич». Комбинат полностью обеспечивал пиломатериалами судоверфь, которая выпускала баржи, кунгасы и корпуса катеров для рыбной отрасли на Камчатке. Бондарный цех обеспечивал бочкотарой рыбозаводы восточного и западного побережий. В первые дни войны комбинат наладил выпуск лыж для фронта. Вместо ушедших на фронт у станков вставали выпускники школы фабрично-заводского обучения в общеобразовательных школах Ключей и других посёлков Камчатки.

На Усть-Камчатском рейде неожиданно появились японские военные корабли, демонстративно и нагло патрулируя вдоль берега в наших территориальных водах. С этого момента во всех сёлах и у нас в Ключах была вменена и строго контролировалась светомаскировка. Если вечером дома кто-либо зажигал свет, то должен был занавешивать окна плотной тканью или закрывать ставни.

Япония испокон веков была неравнодушна к территории Камчатки. Истории известны факты, когда японские шхуны десятками вторгались в период хода лосося в реки полуострова, особенно его западного побережья, и не уходили, пока не набивали трюмы рыбой. А японская военщина в начале прошлого века доходила и до высадки десанта…

«…Над колокольнею прозрачной от ветхости старинной церквушки Явина развевался японский флаг. А при въезде в деревню лейтенант Ямагато укрепил столб, на котором прикрепил доску с широковещательной надписью: смысло на этой тынь писании слов: имена этот земля уже принадлежался Японию – поэтому кто того трогает это тынь будете убита. Командир японски войска» (В.С. Пикуль)

Наши также испокон веков давали за эти притязания по заслугам. По описанию того же Валентина Саввича Пикуля наша канонерскя лодка «Манчжур» под командованием кавторанга Кроуна потопила японскую флотилию из двенадцати рыболовецких шхун вместе с промвооружением , а команды браконьеров задержала для «декларации». Трудно сегодня поверить в намерения нашего правительства отдать хотя бы один остров Курильской гряды японцам, другими словами пустить козла в огород… Да такого и в мыслях нельзя допустить.

…Война ещё не достигла своего переломного периода, когда во всех школах было введено военное дело. И учили нас по-настоящему на случай затяжной войны. Мы, малолетки, изучали Уставы внутренней и гарнизонной службы, заступали в наряд в «полном боевом» на сутки. Каждый мальчик имел свою винтовку, гранаты и лопатку, выполненные из дерева по шаблону. Периодически нас выводили на полигон для стрельбы из боевого оружия. На эти стрельбы, как правило, приезжал военком Белослудцев. Помню, как он после каждого выстрела подтаскивал нас за шиворот и штаны к брустверу, с которого производилась стрельба, так как от отдачи нас, естественно, отбрасывало назад. Многое о войне и её закономерностях мы узнали от Михаила Петровича Тюлькина – нашего односельчанина, раньше других вернувшегося с фронта после тяжелого ранения в голову и преподававшего в нашей школе военное дело. Это был настоящий воин, не раз смотревший смерти в лицо. Его всегда спокойный и в то же время строгий говор делал нас серьёзными и исполнительными. В большой семье я у матери нередко выполнял роль начпрода. Или мне больше, чем моим братьям, нравилось с вечера занимать очередь у магазина и всю ночь проводить у костра, ожидая привоза продуктов и отпуска их по карточкам, или мне оказывалось особое доверие за то, что я довесок к хлебу принесу, не съев его «случайно» по дороге домой, но так или иначе мне это удавалось выполнять с честью. Дети тогда по карточкам получали четыреста грамм хлеба на день, служащие – семьсот, а рабочие – восемьсот грамм. В этой связи произошло одно недоразумение, которое разрешил в пользу сельчан Михаил Иванович Калинин – «всероссийский староста», как его тогда называли. А дело было так. Вдруг в Ключах никому не выдали хлебные карточки, и это продолжалось несколько месяцев. Помню, мама для имитации хлеба запекала картошку и мы как-то обходились. Наверное, сложнее было взрослым, особенно занятым физическим трудом. Суть же происшедшего сводилась к следующему. В Москве вышел Указ, отменяющий выдачу хлеба по карточкам колхозникам и их семьям по понятным причинам — хлеб должен выращиваться и выдаваться на трудодни. А поскольку наш колхоз «Вперёд» имел площади под зерновыми, то и мы были причислены к этому Указу. Зерновые действительно в Ключах сеяли. Это был овёс и ячмень для нужд животноводства и в небольших количествах. Пшеницу же посеяли на площади восьми гектаров лишь в 1948 году и она по причине жаркого и сухого лета вызрела раньше срока и вмиг осыпалась, да так, что вся поверхность поля была сплошным слоем устлана крупными двудольными зёрнами. Мы – пацаны, собирали её горстями и с удовольствием ели. Ели мы и зёрна ржи, предварительно разминая колосья в ладонях. Дополнительные заботы в связи с войной ложились и на плечи детей и подростков. Мы усердно собирали по дворам стеклопосуду для консервирования продуктов на фронт, заготавливали ягоды и даже мясо диких уток в период их линьки. а делалось это интересно и в то же время в какой-то мере жестоко. Рыбкооп собирал до 100 лодок, крепил их цугом к катеру, а всех ребят – хозяев этих лодок помещали в кунгас, который почему-то называли «лайбой». Всей этой кавалькадой мы отправлялись на Харчинское или Каменское озеро. По прибытии лодки нами разбирались, в корме каждой лодки мы устилали толстый пласт дёрна для разведения костра и варки пищи на ходу. Затем по команде старшего, а им неизменно был Александр Иванович Волков — опытный рыбак и охотник. Наши лодки выстраивались широким фронтом на одной стороне большого озера. Затем весь фронт с помощью вёсел приходил в движение, соблюдая равнение. На противоположном берегу предварительно выставлялись невода на тальниковых кольях, которые переходили в загон. Из этого загона на берег вела сетчатая галерея, которая заканчивалась «алтарем».

Плыли полный продолжительный июльский день. В начале пути уток почти не видно и охота кажется пустой затеей. Лишь гагары, которые не линяют, по прямой пересекают «линию фронта», пролетая так низко, что некоторым ребятам удается сбивать их веслом. К полудню на горизонте появляется узкая черная полоска, и мы догадываемся, что это и есть чернети – объект нашей охоты. На середине озера наши сто лодок настолько между собой расходятся, что приходиться бренчать чем попало, создавая шумовой эффект, чтобы в эти межлодочные промежутки не прорывались утки, хотя такие счастливчики случались. И тем не менее абсолютное большинство линных уток оказывалось в загоне, а затем под давлением своей массы попадали через галерею в «алтарь», откуда дюжина крепких и не слабых духом мужиков выбрасывала трофеи со свернутыми шеями.

…Картина более чем варварская и ещё более печальная тем, что в ячеях выставленных заградительных неводов при их снятии оказывалось множество задохнувшихся утят. Однако до двадцати тысяч уток, добытых без единого выстрела, представляли для фронта не малое количество тушенки и как-то оправдывали организаторов подобных побоищ. К счастью этим способом пользовались в самый трудный период войны, когда наши под бешеным натиском гитлеровских войск оставляли города, когда в голосе диктора Левитана ещё чувствовалась тревога за судьбу нашей страны. В наших ребячьих играх заметно поубавилось озорства. Каждый старался хоть чем-нибудь помочь взрослым, матерям, а в школе учителям. Писали мы в школе вместо тетрадей на этикетках рыбных консервов, прошитых нами с одной стороны, и считали такие тетради большой роскошью, зная, что где-то дети пишут на обесцвеченных газетах и даже на бересте. Вместо чернил мы какое-то время пользовались березовой чагой. Даже в такое тяжелое для страны время государство продолжало заботиться о нас подрастающем поколении непокоренных. В начальных классах неизменно в большую перемену каждый ученик получал очень вкусную коврижку и половинку шоколадной конфеты «Весна». Учителя к детям в основном были снисходительны, жалели ребятишек особенно из многодетных семей, старались как-то приободрить и никогда не повышали голоса, хотя причин для этого было предостаточно. Я с особой теплотой и благодарностью вспоминаю свою первую учительницу Ольгу Николаевну Львову. Это был прекрасный педагог старой закалки. Она тогда уже была в достаточно преклонном возрасте. Седая, всегда аккуратно причесанная, с умными и добрыми глазами, она часто, проходя по рядам, гладила ребят по головкам своими теплыми и ласковыми ладонями. Такой она мне запомнилась на всю жизнь. А Петр Дмитриевич Кияниченко, о ком я уже упоминал, часто на уроках географии, растягивая слова, говаривал: «Ничегооо, ребятееешки, скоро война кооончится, конфееекты привезууут…» Он, кстати, был самым старым учителем на Камчатке, поскольку учил и моих родителей ещё в дореволюционное время. За свою полувековую педагогическую деятельность он был удостоен высшей награды Родины – ордена Ленина. Надо сказать, что нам повезло больше, чем современным ученикам. В школах военного времени большинство составляли учителя-мужчины, которые естественно быстрее подбирали «ключи» к нашим неуемным душам, а мы всегда к ним относились с большим уважением. Если некоторые учительницы в нашей среде имели прозвища «пигалица» или «бацилла», то среди учителей-мужчин только одного Берберфиша – учителя по физкультуре мы называли длинно – «два медведя-рыба», и то, только потому, что считали его увильнувшим от фронта. Да разве можно было как-то по другому назвать милейшего учителя по черчению и рисованию Евгения Тимофеевича Васильева, если его художественные полотна украшали Третьяковскую галерею, а его картина во всю стену сельского клуба — как военный немецкий состав летит под откос от возмездия партизан, не только восхищала детское воображение, но и помогала верить в скорейшую победу над врагом.

Пётр Петрович Кирш – литературовед, Иван Иванович Бочаров – математик, Андрей Гаврилович Тимченко – историк, Алексей Макарович Колесников – ботаник, Яков Никитович Пашковский – математик, Евгений Васильевич Рожков – физик, о каждом из них можно рассказывать бесконечно. Безусловно, я далек от мысли умалять достоинства женщин в этот многотрудном педагогическом деле, однако все мы чувствуем, что мужчин сегодня в их составе весьма не достает.

Пётр Петрович Кирш был настолько древний старичок, что ему постоянно было холодно. По этой причине он носил огромные валенки, причем выше колен, от чего создавалось впечатление, что они составляют половину его фигуры. Другая половина, как правило, была накрыта тёплой женской пуховой шалью. По обыкновению во время диктанта он не без труда забирался верхом на высокую пустующую парту, одиноко стоявшую в углу возле печки-голландки и начинал диктовать текст, повторяя последние слова каждого предложения. Вдруг, все мы остановили свои перья, как говорится на полуслове. Поднимаем глаза и видим, что наш учитель, пригревшись у печки… заснул. Кто-то, скорее всего Коля Дубровин – самый здоровый розовощекий парень в классе, громко фыркнул, от чего Пётр Петрович как-то всем телом вздрогнул, потерял равновесие и с грохотом вниз головой провалился под парту. Только его огромные валенки маячили перед нами…

Иван Иванович Бочаров крайне не любил ленивых учеников, по-современному двоечников. У нас тогда были оценки: отлично, хорошо, посредственно, плохо и очень плохо. Так вот, когда ученик у доски не мог понять, что от него требует учитель, Иван Иванович резко говорил: «Садись!». А губы, выразительно шевелясь, продолжали… материться. Это было так забавно, но поскольку он был человеком больным, возможно даже чахоткой, и ходил постоянно в теплых чижах с галошами, мы ему эту «слабость» прощали.

Андрей Гаврилович Тимченко всегда приходил на свой урок истории с картами и длинной указкой. Сначала в классе появлялись карты, а затем уже и Андрей Гаврилович с черным как смоль чубом с проседью. Пожалуй, единственным его недостатком было произношение «хв» вместо «ф». Например, он говорил: «Багдадский калихват».

Яков Никитович Пашковский прекрасно знал свой предмет, и если я до сих пор помню, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, то это исключительно его заслуга. Однако речь его была предметом её копирования. Он говорил примерно так: «Клеченин (вместо Греченин), итите и токашите эту теорлему», или, поймав в школьном туалете во время перемены курящего ученика, он с возмущением говорил ему: «Ты кунин?! Ити к динектону и доложи о том, что ты кунин».

Рожков Евгений Васильевич часто нам говаривал: «Дай бог вам столько хороших оценок, сколько у меня шрамов от войны». И мы ему верили тем более, что он хотел, чтобы мы хорошо знали все законы физики.

Но вот и к нам в Ключи всё чаще стали приходить скорбные вести с фронта. Все уже знали, что нет в живых Ушакова старшего, который уходя на фронт похвалялся: «Попадет пуля в лоб – отскочит, попадет в рот – проглочу». Но так получилось, что не уберег он себя от вражеской пули. Да и как уберечь, если наши Ключевские ребята, будучи охотниками и большими знатоками Природы, как правило, попадали в разведку, где больше всего требовалась смелость и отвага, где было труднее всего остаться в живых. Не успела у Володи Михайлова как следует затянуться рваная рана на ягодице от разрыва немецкой мины, как он опять в боях, да каких! На Курской дуге! Это был август 1943 года. Город Орёл неоднократно переходит из рук в руки. Немцы на этот участок фронта стягивают все стратегические резервы, стремясь во чтобы то ни стало изменить обстановку на фронте в свою пользу и начать новое наступление на Москву.

…Не получилось у фашистов остановить натиск наших войск, уверовавших в своё преимущество на всей линии фронта. Но какой ценой?! Десятки тысяч наших отважных воинов сложили свои головы на орловщине. Затерялась где-то там и могила нашего Володи, так и не познавшего радость Победы и радость Любви. Тётя Павлина, сколько я помню, не прожила ни одного дня своей достаточно продолжительной жизни не вспомнив своего единственного и любимого сыночка, не погладив своей шершавой от непомерного колхозного труда рукой его военную фотографию, в петлицах гимнастерки которого блестели ромбики… Для меня эта утрата была также большим испытанием. Мне было очень трудно поверить в то, что Володя больше не скажет: «Мама! Попроси тетю Катю (мою мать), чтобы она отпустила Лёньку к нам ночевать…» Трудно было представить, что смерть в один миг может разрушить все мечты, которыми в тайне от других он делился со мной в минуты общения. Мне и сейчас ясно представляется взгляд его добрых, светлых, улыбчивых и задумчивых глаз, наверное, потому, что мы были большими друзьями.

Отец мой в годы войны нёс нелегкую ношу председателя Ключевского поселкового Совета. Нам, его детям, казалось, что он постоянно испытывает чувство стыда от того, что он не на фронте, и это чувство его естественно двигало на неимоверные лишения всей семьи. Он как бы показывал на примере своей многодетной семьи, а старшей не было и пятнадцати, что можно обойтись без того, без другого: у нас ведь не рвутся над головой снаряды, поэтому мы должны последним рублём, последней рубашкой помочь фронту. На поссовете, как, наверное, и повсюду, Родина-мать в лице русской женщины с большой картины спрашивала каждого, сопровождая пытливым и требовательным взглядом: «Ты чем помог фронту?» В нашей семье не оставалось ничего, что могло бы как-то пригодиться на фронте. Отец был серьёзно болен рожистым воспалением ног, и, когда он понес сдавать свой единственный овчинный полушубок, мама сказала: «Афиноген, зачем ты это делаешь, тебе же нельзя простывать…» Отец на это спокойно ответил: «Катя, ты же знаешь, что я не могу иначе». И действительно иначе было нельзя. Разве можно было организовать сбор тёплых вещей на фронт, не показав личный пример?! Трудно жилось в годы войны, но всё-таки нам было на Камчатке легче, значительно легче. У нас была полноводная река Камчатка, которая щедро снабжала рыбой, её берега давали корм для скота, значит, было молоко и мясо. А лес! Это ценнейшее наше достояние, давал всё остальное: и древесину, и пашню, и дикоросы, и пушнину, и дичь.

Дядька мой Пётр Васильевич Греченин был кадровым охотником, как и его отец, промышлял соболей, лисиц, росомах, горностаев и зайцев. Получая на отоваривание муку, он помогал и нашей семье. Однако самым дорогим подарком для нас была его неизменная новогодняя ёлочка. Те годы были для меня и первым опытом коммерческой деятельности. Наверное, я очень рано родился, в противном случае задатки коммерсанта проявились бы достаточно выгодно в годы перестройки и дальнейшего беспредела. Но я к новому времени был уже не в возрасте, необходимом для нового дела. А тогда, получив от дяди Пети помощь, мама пекла какие-то очень вкусные шанежки, которые я, и только я, продавал на Ключевском рынке, причём весьма успешно. Единственно, что меня не устраивало, так это то, что в поле зрения появлялись знакомые лица, особенно из нашей ватаги, от которых я своё «ремесло», естественно, скрывал. Поэтому, когда кто-то появлялся из них на рынке, я моментально исчезал под прилавком, наблюдая из щелей за объектом своего беспокойства.

Война переходит в новую фазу. Каждый день приносит радостные известия об освобожденных от немцев городах и населенных пунктах, уничтоженной боевой технике и живой силе. Всё чаще страна салютует доблестным войскам, героизму нашего солдата, сокрушающей силе нашего оружия. Перед новым 1944-м годом «салютовала» и наша Ключевская сопка. На новогодний бал-маскарад мы, пятиклашки, добирались в клуб лесокомбината в кромешной тьме, под грохот вулканического извержения, при вспышках молний и трясении земной коры. По прибытии в клуб едва узнавали друг друга, покрытых сажей, пеплом вперемешку со снегом. И, тем не менее, нам было весело и радостно от того, что скоро, совсем скоро наступит Победа!

В то извержение Ключевская сопка стала короче на пятьдесят метров, а по северо-западному склону, почти четырехкилометровой высоты образовалась значительная трещина от кратера до основания. Нам же оставалось готовить себя к делам более значительным и серьезным, чем мальчишеские забавы, которые закончились, пожалуй, бесповоротно с залпом и «поджигал» в честь долгожданной Победы нашего прекрасного народа над коричневой чумой двадцатого века.

В связи с военным временем напрашиваются некоторые выводы моих подспудных детских наблюдений. Тяжёлые годы ярче проявляют достоинства и недостатки человека и общества в целом. Если человек по своей природе и воспитанию честен и порядочен, то он больше способен на самопожертвование. И наоборот, подлость всегда вступает в союз с предательством. К счастью, последние в моей памяти были исключением из правил. Хотелось бы вспомнить добрым словом представителей старшего поколения этой когорты самой порядочности. Это Василий Плавянович, Николай Васильевич, Плавян Романович Коллеговы, Павел Андреевич и Пётр Андреевич Бобряковы, Николай Егорович, Степан Иванович, Иван Иванович Ушаковы, Пётр Васильевич Греченин, Василий и Николай Удачины, Василий Дья-юн-хи, Николай Кужан-куй, Николай Хья-юн-жи, Василий Са-фун-син, Петр Ван-шюн-вен. Этих замечательных людей давно нет в живых, но как ярко они освещали добром нашу камчатскую землю, отчего она и поныне теплится этим добром к людям новых поколений.

ГЛАВА 3. МУЖАНИЕ
Победа! Сколько радости и печали одновременно принесла она людям. Хорошо помню, как после нашего салюта из самодеятельных «поджигал» на крыше овощехранилища, сельской школы, я буквально залетел домой с горящими от восторга глазами и неожиданно наткнулся на мать, утешавшую своими ласковыми руками навзрыд плачущую соседку и подружку Тасю Ровкину, муж которой Василий погиб на фронте в первые годы войны. А попал он на фронт в штрафную роту за предприимчивость, которая сегодня всячески поощряется в человеке законом. Был он одним из сплавщиков леса, гонявших плоты от Козыревска до Усть-Камчатска и находился «на брони». При сплотке строевого леса они решили сбить маленький дровяной плотик для продажи в Усть-Камчатске. Это было расценено как кража со всеми последствиями. Через месяц его уже не стало, так как штрафные роты вступали в смертельную схватку с врагом и только тот, кто оставался после боя в живых, проявив при этом храбрость и отвагу, освобождался от судимости. Василию просто не повезло. Тася осталась с двумя малолетними сыновьями. С одним из них – Геннадием, впоследствии окончившим Красноярскую лесную академию и распределённым в Ключевской сплаврейд по прибытии случилось непоправимое. В числе четырёх видных парней он погиб на реке. Только пятому из их весёлой и дружной компании Анатолию Кудину удалось тогда вплавь добраться до берега. Река наша Камчатка широка и величава, но не терпит человеческих промашек и шалостей на воде. Это ей реке моей юности я посвятил следующие строки.

«Прогресс» несёт как оглашенный
По речке юности моей,
А за кормой, взбивая пену,
Мчат годы, связанные с ней.

В воспоминаньях пот и совесть,
Мозоли задницы и рук –
Кормов на зимушку корове
В двенадцать запасёшь не вдруг.

И всё рекой, и всё с болота —
Мотор? – Сердчишко лишь твоё.
Вождю «спасибо» живоглоту
За счастье детское моё.

И всё ж ему я благодарен
За то, что рано взрослым стал.
Всю жизнь в труде, как на пожаре,
Лишь в шестьдесят чуть-чуть устал.

А ты, река моя родная,
Дарила нам, как божий дар,
Возможность видеть уток стаи
И рунный лососёвых пар.

И цвет черёмухи душистой,
И паутинки над тобой,
И роднички с прозрачной, чистой,
Холодной и в жару водой…

Мы все тебя, как мать любили,
Учились с детства жить творя.
Кто был с тобой, нет, не забыли
И жизнь протопали не зря!

Река Камчатка действительно была нашим самым мудрым наставником и воспитателем в нашей сельской жизни. Она учила нас выносливости и ловкости, глубоко понимать и чувствовать явления природы. Она была тем добрее и щедрее к нам, чем мы больше старались познать и понять неукротимый бег её течения, её вечное стремление к чему-то большому и загадочному.

Окончилась война не только на западе, но и с Японией — её капитуляцией. Осиротели дети Полины Бухановой – Валерий и Галя. Отец их Пётр, до войны работавший заведующим сельским клубом, был симпатичным и весьма энергичным человеком. В клубе при нём ни на мгновение не прекращалась кипучая творческая жизнь самодеятельного коллектива. Практически каждый сельский житель от мала до велика мог выйти на сцену и показать на что он способен. Как-то на концерте на сцену вышел Столяров – отец большого семейства, уже весьма пожилой и седой старичок, которого вполне можно было представить с посохом в руках, и исполнил удивительный ритмический танец с тросточкой. Это было так неожиданно и красиво, что зал сначала замер, а потом взорвался аплодисментами. Пётр Буханов был в постоянном поиске талантов. Он утверждал, что каждый человек по-своему талантлив, надо лишь заметить это начало и помочь развить до интересного результата. И вот такая печальная весть. Когда японцы уже капитулировали на одном из курильских островов торжествовал победу и Пётр Буханов. Как человек темпераментный и восторженный он, чтобы по-своему выразить радость победы, поднялся на самый высокий утёс и потрясая оружием закричал: «Ура!!! Побе…» Пуля японца-смертника, каких было немало обнаружено закованных в своих огневых ячейках к снайперскому оружию, остановила горячее сердце этого прекрасного жизнелюба.

С западного фронта вернулся Вася Коллегов, очень красивый смуглолицый парень из местных. Все мы обратили внимание на то, что он редко появляется на людях, а кто его видел, отмечали его замкнутость и печаль. И вдруг Вася неожиданно для всех ушел из жизни… Безжалостная война отняла у него право быть мужчиной, оставив неизгладимую печаль родителей, да умение близких ему ребят вертеть да набивать трубочным табаком самые настоящие папиросы.

В орденах и медалях вернулись с фронта Володя Пузаков и Николай Селиванов. Оба они всю войну отвоевали разведчиками. Только Володе Столярову – сыну известного вам танцора – нечем было показать себя. Все годы войны он провел в немецком плену. Помню, ребята относились к нему настороженно, без симпатий, как-то равнодушно, что ли. А он это отчуждение понимал и принимал как должное. Годы, проведенные в концлагерях, конечно же, отразились на его моральном и физическом здоровье, что и послужило его преждевременной кончине.

И, тем не менее, Ключи широко радовались возвращению односельчан, и скорбели по погибшим воинам, сохраняя память о них навеки.

А мы, не по годам взрослые, везде и во всём подставляли свои юношеские плечи, которые порой и не выдерживали непомерной нагрузки.

В 12-13 лет мы могли без помощи взрослых разгрузить баржу с мукой, перетаскивая мешки по узкому трапу на склад рыбкопа.

Заготовка дров на длинную и морозную зиму, заготовка рыбы, её посолка и копчение, заготовка сена для коровы и её приплода – всё это было нашей заботой, нашим кровным делом.

Сейчас, вспоминая, диву даешься, как мы могли, откуда бралась энергия у нас, пацанов, которые могли без лодочных моторов на веслах поднимать вверх по течению три лодки одновременно на расстояние тринадцати километров, чтобы приплавить потом паром сена, заготовленного в сентябре босиком на хвощах вокруг озер. А топких паромов на зиму надо было приплавить три, не меньше. Почему в моих списках и упоминается о мозолях задницы и руки, поскольку эти части тела больше всего соприкасались с твердыми предметами лодок. И в это же время мы оставались веселыми, жизнерадостными и пытливыми к жизни подростками.

На заметку современным ребятам скажу, а не потому ли мы и на восьмом десятке жизни полны энергии?! И руки наши крепки, и память наша светла.

Не обходилось, однако, и без курьезов. Однажды, чтобы поскорее освободиться от хватких затей и сэкономить время для общения с друзьями, я на берегу реки поднял огромной тяжести бревно, чтобы отнести его домой. Донес до половины пути, и вдруг плечо «упало», а бревно покатилось по земле, по той причине, что ключица не выдержала тяжести и вышла из сочления. На нас любые травмы заживали, как на собаках. Я даже не помню, чтобы долго «носился» со своим плечом.

Как-то мы с Федором, моим старшим братом, которого нынче многие знают по персональным фотовыставкам и не менее прекрасным рассказам и юморескам, сплавляли в те далекие годы трехлодочный паром сена с «Березки» — протоки реки Еловки, где находился наш покос. Только вышли на озеро, подул свежий низовой ветер. Паром мигом превратился в парус. Сентябрь. Вода достаточно холодная. Что делать? Если опустить руки, паром немедленно затащит в пуль озера и разобьет волной. Кто бывал на большом озере в сильный ветер, знает, как эти волны высоки, как на море в шторм. Между ними можно видеть дно озера с его илом и водорослями. Решение приходит само собой. Я прыгаю за борт, воды по грудь, и тащу паром на буксире навстречу ветру, а брат с кормы помогает толкать его носилкой.

Каким образом мы прошли всё озеро, причем я очень удивился и был рад тому, что оно было от начала до конца одинаковой глубины, с твердым песчаным дном. «Вот если бы его осушить, — подумал я тогда, — получился бы тогда прекрасный трехкилометровый аэродром…»

Бывали случаи, когда такой ветер заставал нас на реке и захлёстывал лодки, которые и без того от тяжести едва не черпали бортами воду.

Низовой ветер был и нашим союзником, когда те же лодки мы поднимали под парусом против течения реки.

Однако сколько радости и даже горести мы испытывали, когда последний воз сена доставлен во двор для сытой зимовки домашней живности!

Хвощ – это же ценнейший корень для крупного рогатого скота. Когда корове забиваешь ясли хвощем, она, поедая его, оставляет в яслях труху, которая после запаривания идёт на корм свиньям. Комбикорма у нас и в помине не было, а сало было не хуже.

Возвращаясь к теме содержания домашних животных в годы нашей юности, приходиться удивляться, от чего люди перестали трудиться, чтобы жить лучше?

Теперь в Ключах ни на рынке, ни в магазинах не встретишь ни свежего молока, ни сала, ни мяса. Даже колхоз «Ключевской», когда созданный на базе колхоза «Вперёд», давно прекратил своё существование.

А какую солили и коптили мы рыбу! Соленая рыба, которая сегодня продается потребителю, не имеет ничего общего с той, что мы заготавливали для себя в те годы в Ключах. Почти в каждом дворе был амбар с погребом, который в апреле забивали подтаявшим снегом под самый верх.

К началу хода лососевых снег в погребе оседал, превращался практически в лёд. В этом естественном холодильнике устраивали бочки, заготовляли только малосольную продукцию. С этой целью пользовались солью только крупного помола. Рыбу резали без кости на пласт, бросали её на слой такой соли, не преминая её, а, наоборот, стряхивая с неё лишнюю соль, с тем, что пластина приняла на себя, укладывали в бочку.

Зимой, когда такую рыбу без отмочки приготовить на тарелку, она тут же покрывается слоем розоватого немножко жира. И вкусна настолько, что кушать её можно бесконечно.

Копченая рыба также не имела себе равных. Балык и теша, которую мы почему-то называли юколой, были настолько жирными, что при копчении нельзя было зайти в коптилку, хотя мы и «принимали меры». Чтобы жир не вытапливался, оставляли на балыке часть хрящика от головки не срезали косточки на брюшках.

Сегодня, сопоставляя время и потребности, считаю преступным без всякого знания естественных норм устанавливать камчадалам смехотворные мизерные нормы вылова рыбы на человека. Так в 2002 году городским камчадалам власти выделили по четырнадцать килограммов кеты и по одному килограмму горбуши в год на человека. Это получается примерно по 3 грамма горбуши в день. Об оскорбительном отношении власть имущих к коренным народам Камчатки я расскажу в стихах, которые назвал «Сон».

Я заснул и вот, что мне приснилось,
Между прочим, словно наяву,
Будто наша власть переменилась,
И я снова в лодке наплаву!

Камчадалы снова рыбу ловят,
А закон ловить им запретил.
Первый раз без злобы и зловонья
Рыбинспектор мимо прокатил,

Чтоб поймать того, кто топит,
Выдрав словно зверь, её икру…
Кто же разбудить меня торопит,
И кому мой сон не по нутру?

Я читал на Съезде эти строки,
Не жалели земляки ладош,
Но в своих чиновничьих пороках
Власть не уступила ни на грош.

Не хотят, чтоб я увидел снова
Как когда-то, в юные года,
На полнейшей праведной основе
В реках мы тянули невода.

Или сеткой по Камчатке сплавом,
Между прочим, кто и где хотел,
Не страшась инспекторской облавы,
Были с рыбкой, «чтоб я похудел».

А теперь я в городе известном,
Нет давно села, где был рождён.
Говорят, что требовать нечестно,
Рыбу мне, которой обделён.

Говорят, что я живу счастливо,
Как в раю, да только за «чертой».
И ловлю … на туалетном сливе,
Я же не бандит и не крутой…

В городе – питайся всем, чем хочешь,
Только, брат, смотри не отравись.
Власть послушать? – Только захохочешь,
Лучше от такого сна проснись.

Я б вернулся с радостью великой
К берегам родной моей реки,
Да ста лет бы на природе дикой
Прожил оскорбленьям вопреки,

Где в вершинах Радуга с Маимлей
До Нижне-Камчатска вширь и вспять
Пращура навеки было имя,
Родовая есть на то печать.

Я вскопал бы огород у речки,
Где веками шеломайник рос,
Две козы держал бы, две овечки,
На зиму готовил дикорос,

Рыбку б заготовил, что полезней:
Закоптил тешу и балычок,
Уберёг бы нас от всех болезней
Наш трудолюбивый родничок.

Ставил бы капканы на пушного,
Уток бы на озере стрелял,
И по старой памяти я снова
Обо всём стихи бы сочинял.

Рисовал пейзажи бы с натуры,
Идолов из глины бы лепил
И напевы собирал в папури,
Чтоб баян мне эту песню лил…

Пригласил бы к этой полной чаше
В гости камчадалов-горожан,
Убедиться, у кого же краше
Жизнь у северян или южан?

А теперь скажи мне, кто счастливей:
Я или тот юный камчадал?
Не нужны мне яблоки и сливы,
Никогда без них я не страдал.

А без рыбки (только не горбуши.
Пусть горбушу есть «япона мать»)
Не могу и дня прожить.Послушай!
Что же тут ещё не понимать!

Снись, не снись, о тех угодьях деда
Мне мечты незбывной не унять.
Но куда ж я с города поеду,
Если Власть не хочет нас понять?

А придётся, поздно или рано!
Битые решимости полны,
Триста лет болели наши раны,
Мы теперь как никогда сильны!

Пришлым начальникам Камчатки, очевидно, так и не понять простых вещей. Из всего перечня продуктов питания, без преувеличения, добрая половина просто не воспринимается организмом. А без рыбы во всех её видах, без наших дикоросов организму камчадала просто не выжить. И тот, кто лишает местных жителей их естественного продукта, тот лишает их жизни. А это уже из области геноцида, с чем Ассоциация коренных малочисленных народов Севере борется всё более наступательно, настойчиво и последовательно, доказывая власть имущим их глубокое заблуждение, которое в итоге ни к чему хорошему привести не может.

… К периоду осмысления труда относится и приобщение нас молодых ребят к охоте. Пушным промыслом в Ключах занимались кадровые промысловики: Иван Иванович Ушаков, Ефим Светцов, Иван Сергеевич Жукунов, Николай Щенников, Степан Иванович Ушаков, Петр Васильевич Греченин, Василий Расторгуев, Павел и Николай Юрьевы, Алексей Дубровин, Аркадий Нечаев, Петр Бобряков, Петр Ершов, Василий Клочев, Николай Власов, Алексей Штильников, Михаил Евгай, Волов, Константин Власов, Селиванов, Михаил Суржиков, Евгений Волов, Константин Хатов, Михаил Чудинов. Это все, которых я помню лично. Пускай мне простят, если я кого-то не вспомнил. Тем более, что хорошо знаю, кто своей жизнью, своим трудом олицетворял те годы, тот период, полный уважения друг к другу.

Не трудно теперь и представить место и возможность приобретения опыта промысловой профессиональной и любительской охоты молодежью тех лет. Не случайно, когда волею случая в зрелом возрасте я оказался на охоте, мне не составило труда за полтора первых зимних месяца добыть более двух десятков соболей без чьей-либо помощи и подготовки. Не исключено, что в этом случае не последнюю роль сыграли гены моего деда по отцу Василия Андреевича Греченина, которого как замечательного промысловика и доброго человека, знали без исключения охотники Усть-Камчатского района. О котором писали в своих книгах норвежские ученые Севера, как о весьма удачливом охотнике, знатоке удивительной камчатской природы, гостеприимном и интересном собеседнике. О каждом упомянутом охотнике можно рассказывать много весьма забавного и интересного из их жизни.

Наперекор бытующему поверью, что сороковой добытый медведь не редко бывает роковым, Степан Иванович Ушаков отстрелял их более двадцати раз по сорок. Говорил он на камчадальском наречии, и это часто получалось у него забавно. Как-то свежуя во дворе тушу медведя, он подозвал проходящего мимо товарища словами: «Мейка-а-а-а! Ты пошмотри-и-и, пецонка-то кака-ая. Зи-и-ир-то, бацка, так и теко-от».

— «Ну и цто-зе?! Вшо равно в брухе вшо перемесалча», — в другое время и в другом месте отвечал на негодование товарищу на охоте Степан Юрьев, заправляя кусками «трепущего» гольца почти готовый на костре утиный суп.

А на весенней утиной охоте хохлача двумя словами Петр Бобряков буквально уложил от смеха на траву всех, при том присутствующих, воскликнув после того как Юрьев упал вдруг навзничь, от своей ветхости потеряв в ногах равновесие.
— Па! Ш первой пули!
Не помню, кому конкретно принадлежал этот диалог, но точно знаю, еловским да харчинским охотникам:
— Ты, бацка, где бууул?!
— Да я, паре, блудил.
— Да ты ус, блудишил?!
— А я-то тебя в шоюшпушнине зду!
Тогда все пути охотников вели в «Союзпушнину».
По рассказам моей матери дед мой (её свекор) Василий Андреевич был очень добрым и сердобольным человеком. Охотясь на медведя, он ещё на охоте, свежуя тушу, делил мясо по количеству дворов на селе, и его всегда встречали с охоты всем селом. В 1934 году в Нижне-Камчатске появилась многодетная семья Кузьминых. Делились с ними всем миром. А дед предложил отцу семейства попробовать себя на промысле и взял его в своё зимовье. Однако все попытки научить его охотиться были тщетны. Видимо, не каждому дано. Приехали они на Новый год в село. Кузьмин сам не свой, место себе не найдет. Не знал тогда дед, что человека съедает зависть, иначе бы поостерегся. Ничего не подозревая, дед после праздников опять на охоте со своим «учеником».

… Как-то вышел дед утром из зимовья «до ветру», а Кузьмин, схватив винчестер, выскочил следом и спрятался за сугроб, чтобы выстрелить в спину возвращавшемуся в избушку деду. Так его и нашли замерзшим в проходе, схватившегося рукой за грудь и с удивлением во взгляде.

А Кузьмин бежал на лыжах в Усть-Камчатск с повинной. Был осуждён, но проснувшаяся запоздалая совесть довела его до самоубийства.

Дед моего деда Захар и отец моего деда Андрей Греченин из новгородских казаков пришел в Нижне-Камчатск с первопроходцами, и какая-то ительменка покорила его сердце.

Тогда и в помине не было подвесных лодочных моторов, да и ехать далеко не было необходимости. Вечерние перелеты уток на Конопляном, или Сенокосном озере были настолько мощными, что, как правило, не хватало патронов. Дробь мы лили сами из расплавленного свинца и боббита, или протягивали свинцовые полоски через круглые отверстия, затем резали на кусочки и катали в сковородках. Поэтому патроны были на вес золота. Да по много уток мы и не стреляли. Употребляли в пищу лишь свежую дичь и никогда её не солили про запас.

А какие это были вечерки!.. К озеру надо было прийти пораньше, чтобы определить, кормились здесь утки в прошлую ночь или нет. Если в озерке вода мутная, как молоко, а на её поверхности свежевыдернутые белые корешки, из которых утки выклевывают зерна, да ещё тут плавают пух да перо, — здесь ставь скрадок. Утка, особенно кряква, очень сторожкая птица. Поэтому скрадок следует ставить так, чтобы от него воздушные массы не направлялись на озеро, да и поверхность его к началу лёта освещалась бы закатом. А дальше в стихах:

… И вот настал тот миг в природе,
Когда все звуки улеглись,
А ты в скрадке по небосводу
Глазами шаришь вверх и вниз,

Чтобы упредить подлет кряковых,
Иль шилохвостов – кто быстрей,
И держишь ствол свой безкурковый,
Чтобы поднять его шустрей.

«Си-си-си-си», — услышал, зримо
С «ошейником» один летит
Крякаш-разведчик будто мимо,
Нет! Разворот! … И тут же сбит!

Да разве можно?! – Нет, конечно!
Сравнить охоту с чем-нибудь.
Охота – страсть! Охота – вечность!
Охота – жизнь! Её верен будь!

Я не люблю стрелять по сидячей цели. Интереса в этом мало. А вот, когда она совершив облет озера, выпустив «шасси», смело идёт на посадку, вот здесь не дрогни рука.

Мужание в юношеские годы приходит тем раньше, чем больше жизнь приносит испытаний.

Мне не было и шестнадцати, когда осудили моего отца. На восемь лет исправительно-трудовых работ. Одним словом дали срок по количеству детей в семье. Официально причиной отсидки была картофельная десятитонная яма, которую рабочие с осени не зарыли, а весной в неё попала вода, а, возможно, появилась и грунтовая. Но так или иначе часть картофеля испортилась, а этого в 1948 году было предостаточно, чтобы получить такой срок, если судили за колосок.

Так мне пришлось оставить девятый класс, а вместе с тем и мечту о геологическом институте к чему мы с Колей Дубровиным моим другом себя активно готовили. Чтобы испытать себя на выносливость мы уходили в горы на неделю без продуктов, питаясь тем, что находили в походе, варили кашу из … березовой коры, что-то искали в песке и грунте. Коля таки и стал геологом, а я пошел работать в то подсобное хозяйство, которое с отцом сыграло злую шутку. Шестнадцать лет! Как это много если ты прошел все университеты своей юности и тебе осталось с головой окунуться во взрослую, полную новых интересов и впечатлений жизнь.

Вот здесь я и познакомился с … березовой чурочкой не на словах, а на деле, когда её следовало сработать из стоящего в снежном зимнем лесу корявого, толстого, березового дерева каменной породы. Распилив это сваленное дерево поперечной пилой на кольца толщиной 10-12 сантиметров, ошкурив и расколов эти кольца на чурочки, их следовало доставить носилками на металлические решетки специальной сушилки. Причем, работая в паре, за рабочий день надо было выработать четыре кубометра этой чурочки. И мы эту норму выполняли с Петей Ваншунвеном, с которым мы раньше учились в начальной школе в одном классе. На подсобном хозяйстве вместе с нами работали Лева Миклашевский – симпатичный, кудрявый и смешливый парень, Максим Мазур, Василий Волков. А руководил нами Василий Митрофанов, которого за глаза ребята называли «красноперым», по причине страшных ожогов на лице, что меня каждый раз возмущало.

Тогда мне всем своим существом хотелось доказывать, что отец осужден не по своей вине, что он в принципе честный человек, хотя доказывать было некому. Те, кто меня окружал, морально несли вину, так как получали «под запись» продукты, что при ревизии было расценено как недостача. Они же и закрывали картофельную яму. Главной же причиной, как я считаю, было то, что отец не «ломал шапку» перед начальством, говорил что думал и не всегда думал что говорил.

К тому же периоду относится и моя первая душевная драма. Не спасли и яловые сапоги, которые мне одалживал Митрофанов на свидание с девушкой. В них, густо смазанных дёгтем, я незаметно для себя преодолев десяток километров по зимнику, появлялся в Ключах у дома своей возлюбленной, бывшей одноклассницы Аллы Дроздовой. Много в нашем классе было интересных девчат: Нина Сергеева, Зоя Дёмкина, Рая Кургузова, Ольга Шатохина, всех не перечесть. Но Алла по каким-то едва уловимым чёрточкам была взрослее всех, а уж красивее бесспорно! Неслучайно эта девушка на всю жизнь оставила свой неизгладимый временем след первой в моей жизни ранней любви. Однако наши пути реально расходились. Она продолжала учиться, чтобы поступить в институт, а я, очевидно, терял в её сознании свою прежнюю значимость самого шустрого, самого изобретательного и компанейского парня в школе и на селе. Ребята моего класса Вовка Роденков, Миша Черепанов, Миша Кобылкин, Юрка Коллегов, Коля Дубровин жадно впитывали необходимые знания, а я, как подранок, только-только познавал азбуку нелёгкого рабочего дела. При последних наших свиданиях с Аллой, по-моему, и дёготь на сапогах не был моим добрым союзником… В своих переживаниях я был чем-то похож на того пёсика Василия Волкова, в которого хозяин разрядил дробовое ружьё, а тот весь израненный, обливаясь кровью, продолжал ползти к нему, повизгивая и выказывая свою собачью преданность. Случай этот действительно имел место летом 1949 года, когда на ферме вдруг потерялись новорожденные ягнята. Василий, не утруждая себя поисками, решил, что это проделки его дворняги и жестоко расправился с ней. Собачка погибла, а в тот же день ягнята нашлись живыми и невредимыми. Они просто провалились в ямку под настилом входа в скотный двор и не могли оттуда выбраться самостоятельно. Так погибла и моя любовь, не успев расцвести всеми земными радостями и окрепнуть. А стреляла в неё жестокая действительность, способная на невообразимые каверзы и испытания в судьбах людей, действительность, в которую я продолжал верить, что рано или поздно займу в ней своё достойное место.

Незаметно пролетело короткое камчатское лето того полного переживаний и новизны года. Гренадерское озеро, на берегу которого было расположено подсобное хозяйство Ключевского рыбкоопа, не только одно из самых живописных озёр Камчатки, оно имеет прямое отношение к истории мореплавания Витуса Беринга. Вы спросите: «Какая связь?» Дело в том, что бот «Гавриил», на котором Беринг пустился в своё последнее плавание, чтобы достичь островов Алеутской гряды, строился именно на острове Медном реки Камчатки, что соседствует с Гренадерским озером. Лес же на строительство бота свозили на собачьих упряжках с верховий реки Еловки как раз через это озеро, покрывающееся зимой толстым слоем льда. В сороковые годы ещё можно было и не зная истории различить на острове нечто похожее на большую верфь по ровным рядам полусгнивших столбов основания. Мне представляется, что при тщательном исследовании следы верфи можно обнаружить и в настоящее время. По крайней мере, проводник в лице автора этих строк – к услугам современных исследователей Камчатки. А место это действительно имеет историческое значение и должно быть определенным образом увековечено. Однако «спустимся на землю» и вернемся к осени того незабываемого года, когда в составе большой бригады, которой руководил Николай Селянгин, я косил и убирал сено-пырей для большого поголовья рыбкоповских лошадей. Как-то на перекуре, не помню повода, мы взялись с бригадиром бороться. Он был вдвое старше меня и естественно сильнее, а я был, наверное, половчее его и, скорее всего, наглым, поскольку не имел представления о субординации. Ловкость меня не подвела. я схватил его «за грудки» и провёл французский приём, то есть резко повалился на спину, увлекая за собой противника, а подставленная при падении нога в его живот, работая как рычаг, бросила Николая головой вперёд, переворачивая вверх ногами. Можно себе представить, что было потом. Какой-то шкет так позорно на виду теперь у всей притихшей бригады опрокинул Сергея Селянгина! Бригадира! Глаза его сверкнули недобрым огнём, отчего мне показалось, вдруг стли косыми. Он вскочил, подбежал ко мне, но что-то его вдруг остановило и, похлопав меня по плечу, онемевшего от страха, промолвил: «Вот это приём! Ты где же ему научился?!» После этого случая я стал в бригаде равным среди равных, а молодая повариха Алла Поздеева стала отличать меня от других ребят особым вниманием. Вот уж, право, нет худа без добра. Так закончился курс моего рабочего университета, и в ноябре того же года меня зачислили учеником на техника-аэролога на Ключевской гидрометеостанции.

ГЛАВА 4. СТАНОВЛЕНИЕ
Характерен этот предстоящий пятилетний период тем, что он был периодом руководства страной И.В. Сталина.

Повторяюсь, но теперь уже в прозе, следует донести до читателя, что это был действительно в какой-то мере жестокий человек. Судьба отдельно взятого человека будь-то его соратник, полководец, ученый или просто рядовой гражданин, его не интересовала. Причем его известная подозрительность была ему не лучшим советчиком в кадровой политике, хотя он и утверждал, что «кадры решают всё». И в то же время ни в коем случае нельзя умалять его выдающуюся личную роль в победе нашего народа над фашизмом в Великой Отечественной войне. Что и говорить, с его именем, которое отождествлялось с Родиной, люди сознательно шли на верную гибель ради свободы, и этот факт не сможет фальсифицировать новейшая история государства российского, как бы кому этого ни хотелось.

Позволю себе усомниться и не без оснований, чтобы кто либо из плеяды деятелей послесталинского руководства смог бы за семилетний(!) период полностью восстановить разрушенное войной народное хозяйство на территории огромной страны, перевести военную промышленность на мирное строительство, практически заново построить более семисот городов… А мы слышим из средств массовой информации, что он был параноиком, в дешёвых телефильмах видим его беспомощным, больным, безвольным и ненормальным. Кому это надо так издеваться над историей, свидетели которой живы и в здравом уме? Очевидно этот «трёп» необходим кое-кому, чтобы оправдать свою дремучую бездеятельность, которая тяжким бременем всё больше ложится на судьбы простых людей. Очевидно, трепачей далёких от созидания действительно следовало изолировать от социалистического общества как некую заразу, а сегодня эта самая зараза пользуется привилегированным положением в СМИ и лезет она из всех щелей по любому поводу и без повода. Я бы никак не стал причислять их к патриотам своей Родины. Не без оснований старческая мудрость, затронь эту тему, говорит: «…Сейчас бы Сталина… уж он бы навёл порядок…» А порядка действительно нет даже на уровне нашего правительства. Премьер регулярно на всю страну заявляет, что промышленное производство растёт, однако никто никогда не слышал от какого уровня рост, по каким направлениям? Не игра ли это воображения? Скажем, выкачали лишний миллион тонн нефти, продали – вот тебе и рост этой самой «промышленности»… в денежном выражении. Зачем трудиться, не спать ночами, думая о своём народе, если есть ещё в наших недрах нефть и газ?

Лучше подумать о своём благополучии! Не случайно Касьянова звали не иначе как Миша-2 за то, что, как гласит народная молва, он брал «на лапу» два процента за подпись, разрешающую торговую и иную сделку с инвесторами.

А ещё более ранний премьер, не умеющий связать пару слов, вдруг оказался в двадцатке российских миллиардеров… Весьма странно, что всем всё сходит с рук. Да за такие проделки при Сталине этих «премьеров» трудно было бы найти, а у нас все они при деле, здравствуют и процветают и даже собираются в президенты… В те далёкие сталинские времена даже в самые тяжелые для страны годы проводилось весеннее снижение цен на основные продукты питания. А когда и на что было понижение цен за последние двадцать лет? Никто не вспомнит. Зато каждый россиянин уже привык к ежедневному стихийному повышению цен на всё и вся, как к тому, что утром обязательно наступит рассвет. Но почему-то этот рассвет всё менее радует людей, особенно стариков…

…Освоив радиозондирование атмосферы – этот весьма интересный метод, а точнее одну из составляющих прогнозирования погоды и сдав комиссионно-технический минимум, я приобрёл специальность техника аэролога и проработал на Ключевской гидрометеостанции более одиннадцати лет.

Начальником этой станции в конце сороковых был Михаил Григорьевич Васьковский, который свою работу совмещал с глубоким изучением истории нашего края. На базе накопленного материала он защитил диссертацию и получил учёную степень кандидата исторических наук. Это он первый публично открыл правду жестокого истребления ительменского народа по всей долине реки Камчатки, правду от которой и сегодня власть имущим становится не комфортно при её упоминании. Поводом истребления исключительно мужской части ительменов было восстание аборигенов в 1731 году под предводительством Федора Харчина и захват Нижне-Камчатского острога.

1948 год. Сельский клуб. На трибуне М.Г. Васьковский. В числе слушателей его лекции автор этих строк.
…Осада Нижне-Камчатского острога (ныне пос. Ключи) продолжалась несколько дней. Ительмены, вооруженные копьями и луками, не могли приступом взять обнесённый высоким частоколом острог. Противник же имел огнестрельное оружие и две пушки, от чего ительмены несли большие потери… Но вот однажды ночью казаки были разбужены пожаром. Горела церковь, находившаяся за пределами острога на островке Монастырском.

Забыв об опасности осадного положения, все, кто находился в остроге бросились тушить пожар, спасать «святая святых» — православную церковь, на что собственно и рассчитывали восставшие. Они тут же завладели острогом, оружием, а пушки за ненадобностью сбросили в реку Камчатку… Одному только казаку удалось под покровом ночи спастись от возмездия, на бату уплыть в Усть-Камчатск и сообщить о случившемся.

В связи с потерей Нижне-Камчатского острога царской особой была назначена карательная экспедиция, по жестокости которой не было равных.

По всей долине реки Камчатки протяженностью в семьсот километров было уничтожено более восемнадцати тысяч ительменского мужского населения. Каратели не щадили даже младенцев. Практически перед экспедицией была поставлена и выполнена задача полного истребления ительменского рода.

В живых оставили женщин и девочек ительменок. Которые и положили начало новому этническому роду камчадалов – этой помеси ительменок и русских казаков. Это и есть те камчадалы, которые носят фамилии казаков-первопроходцев Слободчиковых, Машихиных, Удачиных, Бибиковых, Ворошиловых, Гречениных, Бобряковых и так далее.

А в память о руководителе этого восстания, отличавшегося недюжинной силой, который в беге мог догнать дикого оленя, но погибшего от многочисленных ран, было названо село Харчино, просуществовавшее до пятидесятых годов прошлого столетия на реке Еловке – притоке реки Камчатки. Село было расположено на высоком левом берегу. Село было расположено на высоком левом берегу. От сильных северных ветров его защищал хребет, имеющий название «Зеркало», поднявшись на который можно созерцать озеро Харчинское во всём его величии.

Помню, однажды в нашей группе произошел курьёзный случай. Для того, чтобы батарейки и анодные, и накальные не замерзали на высоте, в электролит добавляли натуральный питьевой спирт. Такая смесь и стояла в литровой банке на подоконнике. Рабочий-моторист, он же и газогенераторщик, имея некоторое пристрастие ко «всему что горит», заинтересовался этой банкой, источающей обвораживающий запах, и, полагая, что там находится предмет его вожделения, выпил весь электролит залпом и до дна… Что потом было, можно себе представить, но обошлось, как говорится, без жертв. Вот уж право: «не лезь в воду, не зная брода».

Шел 1952 год. Августовский призыв в армию и снова отсрочка. Спрашиваю у военкома: «Почему? В связи с чем?» Ответ один: «По специальности». Настаиваю: «И в армии нужны такие специалисты (как в воду глядел)». Бесполезно. Когда же я настойчиво напомнил о своём гражданском праве и долге, военком сдался. Так мы призывники, а по области нас набралось более четырехсот, отправились в дальний, полный приключений поход к месту военной службы.

Прибыв в Петропавловск, направляемся на пересыльный пункт, что на 26 км., очевидно, на этом же месте, где и сейчас.

Из города идём пешим строем. На четвертом километре, где располагался совхоз «Петропавловский», город обрывался. Дальше шла лесная дорога, пересекающая ручьи и заболоченные места. Потом нас посадили на пароход «Чита» Холмского пароходства, являющую собой довольно скверную посудину о четырех твиндеках, на котором мы в полном смысле «плавали» более месяца пока не добрались до г. Советская Гавань.

…Что-то весьма существенное проситься воскреситься в моей памяти из периода до моей службы в армии, касающееся непосредственно Ключей, жизнь в которых шла размеренно без каких либо потрясений.

Совхоз «Ключевской» был создан на базе известного Вам колхоза «Вперёд». Первым директором его был Михаил Фомин – личность интересная, далеко не ординарная, если учитывать его способность управлять хозяйством с отделениями, расположенными на стокилометровом расстоянии по руслу реки Камчатки. Даже в Нижне-Камчатске ему была «навязана» птицеферма, которая своим убожеством однажды спасла директора от, казалось бы, неминуемого освобождения от должности, причем на Пленуме Усть-Камчатского райкома партии. И только его природный юмор (сейчас таких в «Аншлаге» не найти), который не раз приводил окружающих его людей в «полный отпад», сослужил ему верную службу. Представьте себе: идёт заседание Пленума РК КПСС. В докладе первого секретаря, возможно даже Н.А. Космачева, полный набор негативных примеров деятельности хозяйственного руководителя в лице Фомина. У него всё плохо, тогда как у других всё хорошо… Без этого доклад – не доклад.

Вот и получается, что по Михаилу Кузьмичу Фомину следует сделать определенные оргвыводы со всеми вытекающими последствиями. И вдруг Фомин попросил слово. В зале реплики: «Что суетиться-то, и так всё ясно». И даже: «Не давать слово». И как-то он всё-таки пробился. И вот уже идёт к трибуне и не похоже, что совсем уж побеждённый. Зал притих, ожидая чего-то непредсказуемого. Так собственно и получилось:
— Вот я расскажу вам, как мы эту выращенную с таким трудом курицу доводили до потребителя, — у самого ни один мускул не дрогнет на лице. Глаза явно предают всю боль его и вверенный ему коллектив птицефермы, абсолютно не обеспеченного хотя бы примитивными механизмами и средствами забоя и обработки.
— Заходят в забойных цех несколько мужиков, — продолжает он, — ловят этих кур, сворачивают им шеи, а птичницы тут же их, недобитых, теребят вручную и скидывают в кучу. И вот она, ощипанная, полуживая встаёт, шатаясь, из этой кучи… а на глазах у неё, товарищи, слёзы!»

Продолжительное время зал в полном смысле ржал, представляя эти несчастные куриные слезы. А Миша, как будто возвысясь над всеми, спокойно стоял и думал как ему эффектно завершить свою историческую пламенную, и, похоже, спасительную речь.

В этом небезынтересном мне хозяйстве после Фомина работал его тезка – Михаил Пунтус. Говорить или писать о Ключах, не относясь к окружающей посёлок природе, значит не сказать ничего. Мне в связи с природой очень хочется вспомнить моего наставника — страстного охотника и природолюба Леонида Юрьева, или как его многие называли – Клеоника.
— Вожми-ка, паре, меня на охоту, — едва оклемавшись от паралича правой стороны, как-то попросил меня дядя Лёня.
— Поедем, но только не на твоём бату, а на моём новом «Москва-10», — не задумываясь ни на секунду, отвечаю я ему. На его бату мы на охоту с ним ездили не раз и не два. И что удивительно, его бат против течения, при возвращении с охоты шел так шустро, что мы никогда не чувствовали в устах усталость. А разгадка была рядом. Бат был не велик и шел против течения, как правило, очень близко к берегу, где течение всегда или почти всегда обратное – условное.

Старики – камчадалы тех лет не любили ездить на охоту «на рульках», то есть на подвесных лодочных моторах, относясь к ним с пренебрежением или даже с отвращением. Спокойная, без особого шума обстановка была им ближе и естественней.

Как-то поехали мы с ним на большую утиную охоту на его бату. Спустились вниз по реке Камчатке до самой Коряги, от которой до древнего села Камаки «рукой подать». Остановились в удобном для охоты месте, расположились станом – поставили палатку, заготовили сушняка для костра и пошли на кормовые озёра, расположенные рядом, чтобы поставить скрадки. Утка, не дожидаясь вечернего перелёта, носилась табунами, веселя наши души, вселяя уверенность в удачу. Охота в эту вечёрку, и в последующие была действительно удачной. Даже дед, то бишь дядя Лёня, привязывая к стволу у самой мушки белую тряпочку, поскольку он без неё просто не видел в сумерках своего ствола, редко отпускал утку.

— Я-то нонце швою кожанку (одноствольное ружьё – Л.Г.) однако нагрею, — говорил он, собираясь на перелёт, — и действительно так и было.

Сколько же интересных событий порассказывал он мне в период нашей охоты, а вернее, когда мы, снарядив патроны и приготовив всё необходимое на завтра, укладывались в кукули на отдых! Юмор у деда бил фонтаном, а если учитывать, что он говорил на камчадальском лексиконе, байки его приобретали новые окраски и оттенки.

Он мне поведал тогда, что его отцы и деды уток добывали без единого выстрела, устанавливая в местах их массового пролёта экраны из сеток, закреплённых по краям на блоках к деревьям. Вот летит табун в полсотни пернатых в вечернее время и весь влетает в эти сети. Остаётся только опустить экран и выпутать из него трофеи. Даже утиный жир заготавливали, вываривая его из уток в батах, наполненных водой.

А делалось это так.

Сотни добытых уток помещали в наполненный водой бат. Затем на кострах накаливали добела камни и погружали их в бат. В конечном счёте, вода в бату закипала, утки варились прямо в пере, после чего их вынимали из бата садком до последнего пёрышка, затем, открыв в корме пробку, спускали воду до появления следов жира. Приподняв бат от носа, собирали жир в сосуды, фильтровали его, а уж потом заливали в приготовленные бутыли. Такой утиный жир, прозрачный как слеза, определял достаток в любой семье охотника.

Через несколько дней, проведённых на природе, отчего получали истинное удовольствие, мы собираемся домой. Все пожитки уже в бату. Каждая вещь в нём имеет своё исключительное место. Пора отплывать. Но что-то дядя Лёня не торопится покинуть становище, ходит и нарочито медленно раскладывает фантики от карамели, которая всегда радовала меня нежными полутонами разнообразных красок. Я и не заметил, когда он их накопил. Теряя терпение, я кричу ему: «Дядя Лёня, ты скоро?» А он, неторопливо разложив обвёртки, таинственно промолвил: «Пушкай! Люди приедут и подумают: «Однако богатые ждеша-ка цуштвовали…»
После этого слову «чувствовать» я придаю особый смысл и особое значение. И как жить, если не чувствовать вокруг себя всей прелести нашей Камчатской природы, если не любить и не беречь её всеми силами, всей душой.

Это чувство подтверждено в недавно навеянных мне стихах самой природой.

Сухим ковшом луна висит на небе,
А это значит – пурги далеко.
Мне хорошо в те дни, и где б я ни был
Дышать, любить и чувствовать легко!

Теперь как-то легче и спокойнее можно перейти с дедова бата на Холмскую «Читу», которая таки доставила нас, за исключением одного потерянного на острове Итуруп, когда мы стояли там на рейде, в славный город Советская Гавань, расположенный по берегам бухты Паллады на противоположном Сахалину берегу Татарского пролива.

Закончено наше тридцатидневное морское плавание от Петропавловска до Совгавани. Только Зеленин из Усть-Камчатска остался на острове Итуруп как без вести пропавший. Все остальные камчадалы, в том числе Валентин Бобряков, Петя Сорокалетов из Ключей, Петя Морковин из Козыревска, Виктор Бушуев, Коля Метелев, Миша Ланков, Геннадий Писарев из Мильково, Коля Нератов из Паратунки приступили к службе в вооруженных силах тогда ещё могучего Советского Союза. Забегая вперёд, сразу оговорюсь, что о «дедовщине» в шестидесятые годы ни на флоте, ни в армейских частях не было и речи, если не считать отдельных курьёзов со стороны отдельных старослужащих. Так, перед тем как нас одеть в военную форму, подошел ко мне сержант и предложил обменять мои сапоги-«вытяжки» на его «кирзачи». «Всё равно у вас всё отберут», — сбрехал он. В действительности же все оставшиеся с гражданки вещи хранятся в каптерках до демобилизации. Но не о том речь. Я хочу рассказать читателю, какие были у нас на Камчатке, в частности в Ключах, мастера сапожного дела! «Вытяжки» точались из цельного большого куска выделанной отменной кожи, то есть не имели отдельно ни задников, ни передников. Поэтому на модельной колодке и натуральной кожаной подошве они являли собой нечто необыкновенное. Сейчас таких сапог днем с огнем не сыщешь. Итак, нас сто человек вместе с западными украинцами одели в солдатскую форму, построили и привели на пустынный, обрывистый берег бухты. По левую руку – остров Меньшикова, по правую – мыс Постовой. Старшина Зискин (потом он себя проявит как Яков Рафуилович Зискинд, только не пойму, зачем это ему надо было) остановил строй и объявил: «Вот здесь мы, братцы мои, и будем жить и Отчизне служить!» Оглядываемся вокруг, пытаясь найти какие-нибудь казармы, но в поле зрения маячил лишь маленький стожок сена да повозка с рыженькой лошадкой. Короче, нам тут же выдали матрасовки, наволочки, не очень теплые одеяла и приказали укладываться на ночь под звёздным небом прохладного сентябрьского вечера, сообщив, что (если завтра будите вести себя хорошо. – Л.Г.) завтра привезут палатки. И вдруг команда: «Батарея, строиться!» Здесь мы поняли, что принадлежим к артиллерии – богу войны. Построив нас, старшина скомандовал: «Разведчики, два шага вперёд!» Не пойму почему, но я, не раздумывая, вышел из строя. Скорее всего, в голове молнией пронеслись рассказы фронтовиков-односельчан о разведке. Кстати сказать, из строя вышли человек двадцать, в основном камчадалы. Дальше всё развивалось с нарастающей быстротой, поскольку надвигалась ночь, и мы двинулись ей навстречу. Долго ли, скоро ли шли мы, пересекая пустыри и лесистую местность, наконец, подошли к едва различимым в ночи силуэтам многоэтажных недостроенных домов. Здесь всем стало ясно, что бедовый старшина привёл нас реквизировать шанцевый инструмент, так необходимый, оказалось, в будущем для нашего благоустройства. Двумя такими «вылазками» мы обеспечили личный состав батареи ломами, лопатами, кирками, носилками и даже дранкой для строительства наших кубриков, камбуза, дома начсостава и хоздвора. Не удивляйся, читатель, что я назвал казарму кубриком, а столовую камбузом. Ведь мы, как ни как принадлежали к отдельному девяносто первому дивизиону ПВО Тихоокеанского флота, штаб которого в те годы располагался в Советской Гавани. И солдат у нас назывался матросом, а ефрейтор – старшим матросом. Тогда шутили, что на флоте всего лишь два старших – старший матрос и старший лейтенант. Итак, мы форсировано врываемся в землю, чтобы хотя бы к декабрю оставить палатки. Первыми были введены в строй камбуз и хозобъекты. Тогда бытовал такой анекдот о только что прибывших на службу. Так вот: хохол спрашивает – где столовая, русский – где туалет, еврей – где штаб? Поскольку, кроме старшины евреев на батарее не было, во избежание лишних вопросов и были в первую очередь построены и столовая, и туалет.

На тяжелых земляных работах из рядового состава физически не работал лишь Коля Нератов, но делал он значительно больше, чем остальные. На «гражданке» он работал худруком в Паратунском военном санатории и классно играл на баяне. А здесь ему каким-то образом в руки попала обыкновенная гармонь, кажется, «хромка». Что он на ней выделывал, надо было видеть! Вот он и вдохновлял нас на труд праведный, играя с огромным вдохновением даже классическую музыку Шопена и Штрауса. Смуглые руки его без устали скользили вверх и вниз, и вся пятерня пальцев обеих рук носилась по клавиатуре с такой скоростью, что пальцев как таковых не было видно. Со стороны, если не видеть играющего, никто бы не поверил, что Николай играет на обыкновенной «хромке». Аккорды и ему только доступные переборы представляли игру на баяне. Играл ли он или беседовал с тобой, его огромные, черные под цыгана глаза всегда излучали редкую доброжелательность. Вот таким у нас был камчадал Коля Нератов из Паратунки. Так до зимы была построена вся батарея, и пришло время, как говорил старшина, Отчизне служить.

ГЛАВА 5. ЗАЩИТНИКИ ОТЕЧЕСТВА
Однажды комбат – старший лейтенант Востриков – не назвал моей фамилии на утреннем разводе в составе нашего звена. После общего развода я остался один. Подходит ко мне комбат и говорит: «А ты отныне будешь моим писарем – каптенармусом». Я ему: «За что, товарищ старший лейтенант? Я же в звене Писарева?!» Об этом звене уже говорили как ударном и незаменимом. «Знаю, — отвечает комбат, — но ты у нас на батарее самый грамотный и почерк, как я заметил, у тебя писарский». Чем я ему мог возразить? Это было действительно так. Не знаю почему, но между нами с первых дней моего назначения завязалась какая-то не вмещающаяся ни в какие военные каноны дружба командира и рядового. Через неделю по причине отсутствия командира на батарее я собственноручно подписал вместо него суточную ведомость на довольствие личного состава батареи, которую ежедневно следовало доставлять в штаб дивизиона. На следующий день комбат, подписывая очередную ведомость, вдруг спросил: «А кто подписывал ведомость вчера?» Я сознался, что «подмахнул» подпись сам. Он посмотрел на меня скорее всего строго, чем с интересом, и, поразмыслив, произнес: «Ну-ка, ну-ка, покажи-ка…» Я набрался смелости и размашисто расписался его фамилией на предложенном мне листке. А поскольку прежде чем подписать документ вчера, я много раз тренировался, доведя подпись до оригинала, она теперь не отличалась от его собственной. Внимательно сличив обе подписи, он негромко произнёс: «Подписывай теперь сам, но периодически докладывай об изменениях в исходных данных». Так я стал его доверенным лицом, и это налагало на меня какую-то особую ответственность.

Как он меня «пушил», когда узнал, что я привёз его семье несколько ящиков тушенки с продовольственно-фуражного склада, заведовал которым мой земляк – Гена Кесильдерф. У комбата была жена Миля и два сына дошкольного возраста. Командир батареи, фронтовик, награждённый семью боевыми орденами и двумя десятками медалей, жил очень скромно и, пожалуй, бедно. Как-то, получая на батарею продукты, я спросил у Кисельдорфа, бывают ли у него излишки тушенки? «Сколько тебе надо: три, четыре ящика?» «Да нет, — говорю, и пары хватит!» А комбат мне тогда сказал: «Упаси тебя бог обделить ребят на батарее. Узнаю, не прощу». А какой он был необыкновенный командир! Настоящий батаня-комбат! Он так гонял ребят после отбоя на позицию, где располагались восемь зенитных орудий, что довел все движения до автоматизма.

Расчеты докладывали о готовности к бою ровно через минуту (!) после подъёма личного состава по тревоге. Если сегодня на такое способны батареи ПВО, то мы можем спать спокойно. При этом комбат говорил: «Если мы будем ползти до орудия, то враг нас уничтожит и правильно сделает». Зато солдат получит всё, что ему было положено, плюс отцовскую щедрую поддержку в трудную минуту, что даже, в какой-то мере, мешало его росту по должности и званию. Как-то, оставшись наедине, я напрямик спросил: «Почему все Ваши друзья в чине полковников, подполковников, а Вы всё… старший лейтенант? Обидно как-то». Он подумал и, как-то даже изменившись в лице строго сказал: «В двадцать один ноль-ноль ко мне на ДНС!» И я спешно ушел. Я терялся в догадках, почему он приказывал явиться к нему домой, к тому же примешивалась мысль, уж не обидел ли я его, не задел ли за живое… Думал и не мог найти ответа. В двадцать один ноль-ноль стучу в дверь, вхожу и докладываю по уставу: «Товарищ старший…» «Знаешь, Лёня, — прервал меня комбат, сейчас здесь нет товарища старшего, а есть Тимофей Арсентьевич. Проходи и садись за стол». Прохожу, а сам думаю, сейчас будем что-то писать… Но он вдруг, наклоняясь, достаёт бутылку водки и говорит: «Пельменей-то ты, наверное, давно уж не ел…» Я продолжаю упираться, говорю сыт, поужинал… Ну, думаю, проверяет комбат на прочность… «Миля! Как там наша закуска?» И на столе большая миска с дымящимися пельменями. Тимофей Арсентьевич разлил по стаканам водку на двоих и предложил выпить, просто выпить, без тостов. Это была ночь откровения. Передо мной раскрылся такой человечище! Такая личность! Такой командир и такой друг, что мне следовало позавидовать. Эта ночь ответила мне на мой в принципе глупый вопрос к нему о звании и должности. Да! Он был в звании выше, чем генерал! Он был в звании генерала-защитника, генерала-человека!

…В хоззаводе, который находился в моём подчинении, служил Хамзя Басыров. Он ремонтировал валенки, сапоги и был в своем роде хорошим мастером. Однажды застал я его в каптерке плачущим. Страшно смотреть, как здоровый крепкий парень плачет. Спрашиваю: «Что случилось?» Молчит, глаз не подымает. Оказалось, что батарейцы из «западных», встречаясь с ним, сворачивают угол полы шинели, изображая свиное ухо. Известно, что татары, особенно старшего поколения, почти не употребляют в пищу свинину и принимают за оскорбление навязывание им этой свинины. Мне пришлось перед отбоем пройти по кубрикам и предупредить ребят о возможных с моей стороны последствиях за мерзость подобных поступков. Они-то знали, что от меня многое зависело в бытовых вопросах каждого.

В зиму мы вошли в теплые землянки, то есть кубрики. Землянками они казались снаружи, а внутри были достаточно просторными, с высокими потолками, что позволяло кровати ставить в двух ярусах. Как-то зимой я засиделся в своей каптерке с арматурными карточками личного состава до полуночи, и что-то вдруг меня толкнуло скорее возвращаться в кубрик, где стояла и моя кровать. Открываю дверь и вижу, что дневальный у печки спит. Это же ЧП! Бужу – не просыпается! Тут же почувствовал запах угарного газа и всё понял. Быстро открыл настежь входную дверь и начал будить и вытаскивать ребят на улицу. Я тогда с ужасом представил: а что если бы я остался в каптерке до утра или пришел позже? К счастью, всё обошлось благополучно, никто не погиб, однако многие отходили от отравления тяжело, с рвотой и слезами. Самое же памятное в этой истории то, что по общему согласию ребят дневальный не доложил о случившемся по службе. Мы-то знали, что за такое происшествие в первую очередь отвечал бы комбат.

Когда службу несешь, не думая о демобилизации, она весьма интересна. Каждый день приносит что-то из ряда вон выходящее. В начале службы многим не хватает питания, особенно хлеба. И это связано, прежде всего, со строгим режимом питания по времени. Однажды старшина, проверяя тумбочки и кровати, как тогда говорили, «наводя шмон», нашел под подушкой моего земляка Геннадия Маслякова начатую буханку хлеба. Немедленно была построена вся батарея, а виновника поставили перед строем. Геннадий был самым высоким матросом. и вот, этот самый высокий стоит на виду у всех и, размазывая по лицу слезы, приговаривает: «Я дома ел сколько хоте-е-ел…»

Это было так трогательно и чуточку забавно, а комбат, истолковав этот случай по-отцовски, приказал выдавать Геннадию полуторную норму питания. Приняли присягу. А накануне прямо с поста прибывшие особисты сняли призванного с Западной Украины Ивасива, предварительно сорвав с него погоны и звездочку и сняв ремень. Оказалось, что он был причастен к бендеровским формированиям…. После принятия присяги он на посту находился бы уже с боевыми патронами и не известно, как бы себя повел в таком случае. После принятия присяги все ребята заметно подтянулись, стали как будто старше своих лет, однако шелухой от семечек сорили по-прежнему. Ох, уж эти семечки! С Запада посылки приходили исключительно с этим добром для ребят и нестерпимым мусором для старшины… На первые артиллерийские стрельбы на боевом полигоне мы все от командира до ездового готовились тщательно. Наша батарея в дивизионе была под номером один, и сам бог велел ей быть во всем первой. Собрался посоветоваться и наш хозвзвод. Повар Горбачев, высокий такой парень, что ему даже как-то помогало без проблем чистить и мыть на камбузе котлы, спросил меня, можем ли мы по такому случаю приобрести макароны или хотя бы муку и предложил приготовить для батареи на выезде на полигон горячий обед из трех блюд. А Валя Каргашин, исполнявший роль конюха и ездового, предложил обмотать бачки и бидоны овчинными тулупами, чтобы обед на морозе не простыл. Другие батареи на стрельбы выехали с сухим пайком. Когда мы прибыли на место на двух конных повозках, быстро поставили столы (щиты и козлы были заготовле ны заранее) и в белоснежных колпаках и передниках стали разливать горячий, дымящийся на морозе борщ, послышались возгласы восторга и одобрения наших деяний. Казалось бы, мелочь, но такой обед определенно помог нашим ребятам отстреляться лучше всех и поразить все летящие за самолетами на прицепах мишени, что было отмечено командованием. А наш хозвзвод получил от командующего персональную благодарность за находчивость в условиях приближенных к боевым.

Наступило пасмурное мартовское утро 1953 года. Дневальные передали команду комбата: «Батарея на построение!» Сто десять бойцов не мешкая встали повзводно в ожидании какого- то очень серьезного сообщения. Перед строем появились комбат Востриков, замполит Крутое и взводный Бойко. Ничего не говоря, Крутое снял шапку и все без слов поняли, что не стало Иосифа Виссарионовича Сталина. Строй долго стоял в оцепенении с обнаженными и поникшими головами. Затем после короткой речи замполита все мы строем пошли на общевойсковой траурный митинг. Меня тогдаа удивило, сколько военных находилось в Совгавани! Войска шли нескончаемым потоком, а на лицах каждого военнослужащего отражалась скорбь и печаль по ушедшему из жизни руководителю страны. В полном молчании мы выслушали речь Л.П. Берия по радио, и каждый тогда отметил, как его голос был похож на голос самого Сталина…. «Пусть не рассчитывают враги на растерянность в наших рядах… Мы еще теснее сплотимся вокруг Ленинского Центрального Комитета и Его Полтбюро….» Искренне он говорил эти слова или нет, нам было не понять и тогдаа и после того, как летом того же 1953 года его объявили врагом народа. Потом, когда Н.С.Хрущев «принялся» за умершего и «развенчал» культ личности Сталина, хотя сам неистово плясал и чудил на вечеринках, которые вождь всех народов устраивал, чтобы понаблюдать со стороны на свою подвыпившую братию и определить степень продажности каждого (сам он никогда не напивался, не в пример Ельцину) я из достоверных источников узнал, что И.В.Сталин был исключительной скромности человек. Для себя и своих близких он не позволял никакой роскоши. Все, что ему дарили, поступало в музей, а сам он не гнушался носить в часы отдыха и подшитые валенки. Да разве можно предать память такого руководителя страны как Сталин, какие бы пакости о нем не плели. Избрали нового руководителя. Им стал мало кому известный Г.М.Маленков. Скорее всего, это была какая-то промежуточная кандидатура для раздумий Политбюро о судьбе нашей Родины. Помню, ребята на политзанятиях не могли сходу выговорить его отчество. Редко кто мог тут же вымолвить: «Георгий Максимилианович».

Первым в увольнение на батарее пошел я, и не потому, что командир ко мне благоволил. Скорее потому, что нам в хозяйстве позарез нужна была паяльная лампа. На поиски которой я и отправился. Иду по городу, поглядываю по сторонам и вдруг вижу в стороне самый настоящий флюгер! Чем-то родным ключевским пахнуло от него и потянуло к нему с невероятной силой… Подхожу, спрашиваю у матросов: «Что у вас за часть, почему флюгер?!» Отвечают вопросом: «А ты случайно не аэролог?» Согласно киваю головой. Ребята куда-то побежали, смотрю, ведут старшину второй статьи, на ходу поясняя ему, что я за птица. Подошел он — Леша Елизаров — ко мне и говорит, по-моему, даже со слезинкой на глазах: «Чертушка! Наконец-то! Я тебя два года жду!» У него действительно служба перевалила за седьмой год по причине отсутствия специалиста по аэрологии. Очевидно, не зря я так настойчиво просил военкома призвать меня в армию и был прав: аэрологи нужны везде! Не успел я вернуться на батарею, а там уже телефонограмма — откомандировать меня в распоряжение в/ч 10000. Душа ликовала, и в то же время мне было очень неудобно перед командиром, возникло такое чувство, как будто я его предал. А он наш, батяня-комбат, подошел ко мне, обнял за плечи и говорит: «Иди, это же твоя гражданская специальность и работа. Все будет хорошо». Для меня это были его последние слова. Через три месяца Тимофея Арсентьевича не стало. Батарейцы производили взрывные работы, устраивая противоатомные рвы. Было заложено три очередных взрыв-пакета. Бикшнуры поджигали одновременно три сержанта. Два боковых были зажжены, а у сержанта Бусела от страха стали дрожать руки и ломаться спички. Комбат, заметив замешательство, командой отозвал Бусела в укрытие и сделал попытку исправить положение. Но не успел. Взрыв справа отбросил его на левую сторону, в то же мгновение прогремел второй взрыв, смертельно ранив командира. Ребята потом рассказывали мне: «Когда мы к нему подбежали, то увидели страшную картину. Комбат лежал с разорванным животом без внутренностей, а в открытой грудной клетке еще вздымались легкие, и билось мужественное сердце…» Бусел. Я всегда относился к нему с недоверием. Он был хвастлив, высокомерен и чрезмерно внимателен к своей особе. И, наверное, зря ребята пожалели его, застав однажды ночью опоражнивающимся в раковину мойки в кубрике. За этот поступок он определенно был бы разжалован. Тогда возможно не произошло бы и этого трагического происшествия с комбатом — нашим батяней. Сколько я живу, прошло после службы в Армии более полвека, а его вспоминаю часто как явление в жизни крайне редкое, светлое, сильное и доброе.

Новая часть, новые люди, новая, но родная и знакомая обстановка. На первых порах мне было присвоено звание старшего матроса. Не мог же просто матрос занимать мичманскую должность начальника артиллерийского метеопоста с денежным довольствием в сто восемьдесят пять рублей пятьдесят копеек. Про оклад я вспомнил лишь потому, что ежемесячно стал посылать маме сто рублей, а остальные оставлял на свои хозрасходы. Курировал нашу службу сугубо гражданский человек — милейший Олег Андреевич Гончаренко в звании старшего лейтенанта. В оперативном плане АМП подчинялся начальнику штаба дивизии противовоздушной обороны Тихоокеанского Флота.

Зондирования атмосферы до моего прибытия в части не было, баллистику же для артиллерийских стрельб давали с помощью базисного теодолитного наблюдения за шар-пилотами. Поэтому мне было поручено в трехмесячный срок подобрать и подготовить личный состав АМП для выполнения более сложных задач. Полномочия посещать все воинские части и экипажи боевых кораблей Совгаванского гарнизона для отбора специалистов помог ло лишь подобрать ребят достаточно грамотных и способных. Видимо, специалисты от аэрологии продолжали оставаться на гражданке в неприкосновенности. Наша группа в составе семи человек была откомандирована на курсы при гражданской метеостанции, и с помощью аэрологов этой ГМС мы обучили всех ребят радиозондированию.

Через три месяца мы были готовы выполнять новые задачи. При боевой готовности «раз» по флоту и соответствующих учениях я обязан был находиться со своими данными по баллистике там… где операторы осциллографом по планшету диаметром в три метра ведут летящие цели вероятного противника с о. Хоккайдо по Татарскому проливу и обратно. Как только цель приближалась к нейтральной береговой линии, с мыса Постового срывались наши истребители МИГ-15. Дело прошлое, но мне тогда казалось, что не всегда наши летчики возвращались домой целыми и невредимыми, также как и американские на остров Хоккайдо, где находилась их военная база. По моему соображению, американское военное ведомство предъявляло нашему правительству ноту протеста лишь в том случае, когда наши летчики сбивали их в нейтральных водах, а когда янки кормили рыб на нашей территории, претензий с американской стороны не было и не могло быть. Миг-15. Это были первые реактивные истребители, охранявшие небо над Тихоокеанским Флотом в начале пятидесятых годов.

Среди пилотов еще были асы, прославившие нашу военную авиацию в годы Великой Отечественной войны. Присутствие американской военной базы неподалеку требовало высокой боевой выучки летного состава. Не все и не всегда обходилось благополучно. Вспоминаю, как в зимний морозный день мы, свободные от боевой вахты, наблюдали за выполнением фигур высшего пилотажа заслуженными летчиками-истребителями. Все ясное лазурное небо было расчерчено инверсионным белокружевным следом. Здесь и прямые и кольцеобразные замысловатые линии. Самих истребителей почти не видно. Следишь за их полетом только по этому следу. Вот они размашисто разошлись в разные стороны, провели красивый разворот и пошли в лобовую атаку. Самолеты несутся друг на друга на предельной скорости… Пора забирать рули на себя, чтобы в вираже разойтись… Но что же они медлят!? Они же не разойдутся!.. Так и есть. Одна машина, коснувшись фюзеляжа другой, стала беспорядочно падать на землю. Секунда, другая… и взрыв прямо перед нами у мыса Постового… Огромный оранжево-черный столб поднялся над замерзшей бухтой, извещая о трагедии и гибели, так как летчик не успел катапультироваться. Вторая машина, с трудом выйдя из виража, вдруг понеслась прямо на базу военных кораблей. Казалось, еще более страшная трагедия неминуема. Но что это!? Истребитель, как будто огромными усилиями летчика изменяет курс, отворачивая от кораблей. Мгновение и он, не выходя из пике, пробивает метровой толщины лед почти рядом от эсминца. Крылья, оторвавшись, по инерции с огромной скоростью скользят по льду до самого берега бухты, где настигают двоих военнослужащих, тяжело их ранив. Погибли в этом мирном поединке известные летчики — подполковник и майор истребительной авиации, показав молодым летчикам фигуры высшего пилотажа. Очевидно, они чрезмерно увлеклись своим мастерством. Никогда не поверил бы, если бы сам не увидел, что после взрыва упавшего военного самолета тело летчика искать практически бесполезно. Когда мы с надеждой на чудо подбежали к месту падения первого истребителя ( оцепления еще не успели выставить), то нашли только часть обгоревшей планшетки, а я подобрал болтик, на котором была накручена и еще дымилась полусгоревшая мышца летчика. Вскоре мы узнали, что подполковник, машина которого падала на базу военных кораблей, мог катапультироваться, но предпочел геройскую смерть, до конца борясь за спасение кораблей. Название моей повести лишает меня возможности упускать те моменты моей жизни, которые характеризовали меня не с лучшей стороны, однако, прожив долгую, интересную и, пожалуй, не бесполезную жизнь, могу со всей уверенностью сказать, что они, эти негативы, в определенной мере помогали мне разобраться с самим собой и в конце концов находить наиболее верный и надежный путь в жизни. Я только что пережил гибель своего бывшего командира и очень печалился, что не смог проводить его в последний путь, так как не знал о случившемся. По рассказам служивших на батарее ребят, похороны комбата были достойны его чести и заслуг перед Родиной. Гроб с телом комбата везли на лафете орудия, а рядом с ним в траурной процессии шли более тридцати генералов и адмиралов Тихоокеанского Флота с его боевыми наградами… Пусть вечно светится имя твое, комбат Тимофей Арсентьевич Востриков! Печальным было и полученное мной письмо от моей мамы. Отец еще находился в заключении, хотя амнистия в связи со смертью И.В. Сталина на него распространялась, а мама очень страдала от порока сердца. Письмо, полное любви и надежды на меня, я читал, постоянно натыкаясь на слова, размытые слезами. «…Надеюсь, что ты не оставишь младших, если я умру…» Прочитав письмо, я не находил себе места. Чем я мог помочь матери, находясь так далеко от дома? В такие минуты любой человек, очевидно, нуждается в поддержке если не в утешении, или по крайней мере в обществе своих друзей. И я пошел на батарею, не предполагая о последствиях своего визита. Где-то по пути я нашел место, чтобы немножко выпить и на батарею пришел нетрезвым. Не успел встретиться с друзьями, как на моем пути выросла фигура дежурного офицера.» Ты что тут шарахаешься е твою мать!» — только и услышал я, чтобы в следующую секунду хуком в челюсть отправить его в нокдаун. «Это тебе за мать!» Очухавшись, дежурный, потрясая пистолетом, вызвал наряд, приказал связать меня по рукам и ногам и вызвал комендантский патруль.

Поверженный, я буквально кипел от гнева и беспомощного положения. А вязали меня знакомые батарейцы из «западных», которым я в свое время немало сделал, чтобы они ни в чем не нуждались. Теперь они выполняли приказ старшего по званию и с этим трудно было не согласиться. Когда подрулил патрульный «додж», меня как куклу бросили в кузовок, в котором на боковом сиденье восседал, теперь уже надо мной, майор Симельсон. Окинув меня изучающим взглядом, он так же, как его «золотопогонный» предшественник отпустил в мой адрес серию скверных обращений, от которых у меня очевидно помутился рассудок. В ответ на оскорбления я, как мог, подтянул под себя связанные ноги и со всей силы направил удар между ног майора, от чего тот взревел и схватив меня за веревки на груди, замахнулся для удара. Но не ударил, а отходя от боли, зло крикнул водителю: «На гауптвахту!» Матрос за рулем из нашей части, знавший меня, вдруг обратился : «Товарищ майор! Не надо его на «гарнизонку» Вы не представляете, какой это парень. С ним явно что-то случилось. Не мог он просто так нарушить устав.» Потом что-то говорил о моих заслугах в работе комсомольской организации, в боевой и политической подготовке до тех пор, пока майор не сдался, и меня привезли в нашу часть. Утром командир батареи управления дивизии капитан Найвельт сообщил, что меня вызывает к себе командир дивизии генерал-майор Федоров. Через пятнадцать минут я уже бойко докладывал генералу, весьма пожилому человеку о своем прибытии. «Садись, — сказал он по-отечески просто, после чего наступила томительная пауза, как будто он меня изучал своими мудрыми глазами из-под припухших век и лохматых бровей. «Все мы пьем, — вдруг неожиданно для меня произнес он. — Но зачем ты руку на офицера поднял?» «Виноват, товарищ генерал-майор! — без объяснения обстоятельств ответил я . «Ну, хорошо, — продолжил он. — Офицера того мы перевели в другую часть, а тебе я своей властью объявляю за твой поступок пятнадцать суток строгого ареста и, дай бог, чтобы все этим и закончилось.» «Есть пятнадцать суток строгого ареста! Разрешите идти?» Вообще-то я был лихим парнем и выправка у меня была соответствующая. После разрешения я четко повернулся кругом, взяв под козырек, и с каким-то необыкновенным просветлением, как-будто мне присвоили очередное звание, а не наказали, вышел из кабинета.

Наверное, старый генерал, беседуя со мной, подумал, что на таких вот сорванцах и держится армия и побеждает. По военным же законам того времени за рукоприкладство к офицеру низшие чины военным трибуналом осуждались в штрафные роты и после отбытия наказания обязаны были дослужить срок действительной службы. Пятнадцать суток строгого ареста тогда объяснялось так «через день летный день». В камере-одиночке размером два на полтора топчан отмыкался от стенки только на шесть часов в сутки. Все остальное время приходится проводить на ногах, так как полы бетонные, холодные, а присесть не на что. Нормально кормят через день, а в «летный» день — лишь хлеб да вода. Познавал я эти «прелести» двое суток и этого было достаточно, чтобы не попадаться туда еще раз. На третий день по флоту начались учения и за мной приехали как за персоной, без которой никак нельзя обойтись. После учений, при котором наш пост как всегда не подвел командование, меня уже не отправили на гауптвахту, хотя неприятности еще оставались. Ребята как-то поведали мне, что майор Симельсон не собирается меня прощать за мое, мягко говоря, поведение в «додже» и советовали с ним объясниться. Честно говоря, я не хотел просить прощения у этого щеголеватого майора, считая, что он сам своим мерзким сквернословием вызвал у меня такую реакцию. Определенно зря некоторая часть офицерства считает, что рядовые — это безмозглые и безответные скоты, которых можно оскорблять морально и физически, не задумываясь о последствиях. К сожалению и сегодня среди офицеров российской армии уживаются такие, которые ради своей личной выгоды могут загнать рядового и в петлю, а в солдатской среде таких офицеров называют не иначе как «шакалы». В моем случае помогла мне как всегда моя дорогая мама. Выждав момент, когда майор дежурил по части, я зашел к нему и попросил прочитать письмо моей матери. Стою. Жду. Почему-то он дважды прочитал это письмо, затем вернул его мне со словами: «Иди, если я тебе прощу, то только ради твоей матери…» Почему-то только тогда я искренне пожалел обо всем случившемся и подумал, что моя мать, как и любая мать, и есть тот ангел-хранитель, которого надо боготворить всю жизнь, пока ты живешь на белом свете Не случайно на флоте говорят, что жизнь подобна тельняшке. В ней то темные, то светлые полосы. Если на флоте прошли все беды, мне присвоили классность и штат обозначили анемометром Фусса, то по гражданской части я пережил… замужество моей невесты. Галя Набережная, с именем которой я в тайне связывал свое будущее, вдруг стала мадам Канторович. Тогда я понял на всю жизнь, что женщина настолько верна тебе, насколько ты к ней близок в прямом и переносном смысле. Если говорить о дружбе, то нет ничего крепче и надежней, чем флотская дружба. Не случайно о ней сложено так много прекрасных песен. Рядом со мной служили такие прекрасные хлопцы как Петя Козин из Абакана, Вася Жовнирович из Украины, Леша Марков, Коля Савкин из центральных областей России, Вовка Фарков из Якутии… В этом основном составе вместе с молодняком мы выполняли возложенные на нас боевые задачи, сами устраивали свой быт и досуг. Трудно теперь представить, что всем им уже за семьдесят ! А теперь наступил мой «дембель»! И я, тепло попрощавшись со своими друзьями по службе, сначала на поезде до Владивостока, а затем на теплоходе «Ильич» до Петропавловска возвращаюсь на свою Камчатку — родину моих предков. Стояла осень 1955 года. Да! На самом финише службы произошел такой случай. В боксе среди своих сверстников по весовой категории я как бы преуспевал, используя персональный прием. Заключался он в том, что я с одинаковой силой проводил одновременный удар обеими перчатками в голову и в корпус. В таком случае противник на долю секунды терялся и раскрывал себя с какой-то уязвимой стороны, куда я со всей силой обрушивал удар, что, как правило, служило победой или началом моей инициативы в бою. Бокс по моему представлению — это спорт не только смелых, но и сообразительных парней. Только в этом виде спорта доли секунды становятся решающими в поединке. Только в этом виде спорта ты можешь победить, прежде всего, победив в себе страх перед противником, каким бы он сильным перед тобой не представлялся. Но, увы, в каждом правиле есть исключения. Исключением явился и мой последний бой в товарищеской встрече с чемпионом Дальневосточного военного округа, служившим в Совгавани — Васей Разживиным. Провел я этот свой коронный прием и хорошо достал его прямым в голову, после чего Вася так меня отходил, что пол вдруг оказался потолком и наоборот. Поскольку это произошло перед самой демобилизацией, то этот бой стал последним в моей жизни. В Ключах в те годы о боксе было довольно смутное представление. И последнее, что никак нельзя упустить: была у меня в Совгавани подружка. Звали ее тоже Галей по фамилии Сергеева. Была она на семь лет младше меня, а познакомились мы с ней на танцах в матросском парке. Она подошла ко мне после того, как я сплясал «цыганочку» и пригласила на танец. Красота ее была необыкновенной. Темно-русые волосы волнами ниспадали на плечи, ее профилю могла бы позавидовать богиня древнего Египта, а фигура по своим безукоризненным линиям и изгибам не имела себе равных. Когда мы с ней прогуливались по парку, встречные с удивлением и любопытством буквально вперивались в нее взглядом и не могли его оторвать от нее даже тогда, когда оказывались позади нас. Вот такая была Галя, пожалуй, самая красивая девушка в городе. К сожалению, насколько она была красивой, настолько и ограниченной. У нее было не сладкое детство. Она рано лишилась отца, а отчим, появившийся в семье, не беспокоился о ее учебе и воспитании. После четвертого класса она уже не училась, а приятель отчима, такой же сверхсрочник, соблазнил ее тринадцатилетнюю девочку и изнасиловал. До самой демобилизации я считал ее девочкой, как друг и старший брат берег и оберегал ее, а когда пришло время прощаться, она обо всем мне рассказала и я, то ли жалея ее, то ли действительно испытывая к ней какие-то чувства, предложил поехать со мной на Камчатку. Она вдруг совершенно по-детски сказала: «Ага-а-а! А как же я брошу маму?» Подумав, я ей тогда, наверное, не без иронии, ответил: «Действительно, Галя, маму оставлять нельзя». Такова жизнь, в которой никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Во время службы в Армии в свободные часы каждый из нас занимался своим любимым делом. Петя Козин — фотографией, Захар Гончаров — радио, Леша Марков — филателией, Коля Савкин — портняжным делом, а Вася Жовнирович и я увлекались поделками из эбонита и плексигласа. Всех нас в своих увлечениях превзошел Захар. Когда по демобилизации мы его провожали на поезд, три его неподъемных чемодана мы с великим трудом загрузили в вагон. Все дни увольнения он проводил… на свалках близ аэродрома. Его интересовали исключительно радиодетали от микроскопических полупроводников до массивных панелей с ему только ведомыми релюшками и конденсаторами. На вопрос «зачем тебе весь этот хлам?» Захар, загадочно закатывая в поднебесье свои темно-синие глаза, восклицал : «Ничегошеньки-то, вы братцы мои, не соображаете! Здесь работы мне на целую жизнь!» А Петя Козин, мой боевой зам, так увлекся фотографированием солдат, используя флотскую форму, что ночью только и слышно было, как заглянцованые валиком на огромных стеклах фотокарточки, подсыхая, с треском отскакивали. У него уже тогда было что-то вроде фотоателье. Не исключено, что после демобилизации он в своем Абакане продолжил и развил свое увлечение. Не менее двух месяцев до демобилизации я занимался поделкой для коллективной фотографии. Это был красивый сувенир, в композиции которого помещался большой штурвал, выполненный из плексигласа, который крепился на двух скрещенных якорях из эбонита, а все это помещалось на фоне развернутого военно-морского флага.

Все детали были доведены до абсолюта по форме и содержанию. Для того чтобы сделать цепи для якоря, надо было заготовить тоненькие полоски из плекса одинакового диаметра, отполировать их, затем разогрев в кипятке до состояния сваренного спагетти, накрутить на заранее заготовленный шаблон, аккуратно разрезать острым лезвием и собрать звенья в цепь, пока плекс не затвердел. Но зато какое это было красивое изделие! Глаз не оторвешь! Пишу об этом подробно, надеясь, что молодые ребята заинтересуются этими весьма занятными материалами в своих увлечениях. А эта поделка, возможно, и сейчас украшает жилище Михаила Ланкова в селе Мильково, с которым мы вместе возвращались домой и обменялись сувенирами на память.

Не скажу что я очень соскучился по Камчатке. Ведь всего чуть более года назад я побывал в краткосрочном отпуске, а как я тогда добирался до Ключей — этому стоит уделить внимание. В декабре река Камчатка надежно покрывается льдом, и нам ничего не оставалось, как идти пешком более ста километров, останавливаясь на ночлег в Нижне-Камчатске, где я родился, и в не менее древних Камаках. В самом начале похода, не доходя до села Николаевки, до меня вдруг донесся запах, который остановил меня и заставил пропустить вперед моих товарищей по походу. Запах, который тронул самые глубинные камчадальские чувства, отодвинутые куда-то далеко материковскими событиями и временем. Запах, который если не заставил меня заплакать, то только потому, что я не помнил себя плачущим. Наконец, запах, который дал собой надышаться полной грудью! Как вы уже догадались, мои дорогие земляки, это был запах кислой рыбы, какую заготавливают ездовым собакам на зиму, а точнее на случай ненастной по-годы и бездорожья, когда сухой корм в виде юколы, а потому и легкий, следует экономить.

Мое описываемое мной состояние эйфории определенно не понять людям, в жилах которых не течет камчадальская кровь, тем более что многие из них, хотя и живут рядом даже в одной семье, имеют крайне смутное представление о наших, порой насильно задвинутых, а потому и затаенных чувствах.

Итак, позади четыре года воинской службы. Не пойму только, почему и двух лет теперь стало много. Не происки ли это сил, не заинтересованных в укреплении рубежей нашей Родины? А в то время я был бесконечно рад, что нашел маму и всех домочадцев в полном здравии. Зима 1955-56 года была на редкость снежная. В январе было уже столько снега, что люди опасались ходить под проводами, а многие дома вдоль улиц снегом сравняло с крышами. На моей прежней работе прибыли новые специалисты. В аэрологической группе работали Тамара Ивановна Галямова, Владимир Кириллович Матвеев, Аня Ренкявичене вместо выбывших Людмилы Гродь, Володи Бушина и Зинаиды Велигодской. Вскоре и я приступил к работе, а комсомольцы сельской территориальной организации избрали меня своим секретарем.

В те годы в Усть-Камчатском райкоме секретарями работали Саша Сыченко, Слава Чекалин. Впоследствии Сыченко А.Г. работал первым секретарём Корякского окружкома партии, а Слава Чекалин стал известным, корреспондентом Радио. Знал я в роли первого секретаря Усть-Камчатского райкома комсомола и Виктора Кудлина, который общественности больше известен как главный редактор областной газеты Камчатская Правда. Пятидесятые годы в комсомоле были пожалуй самыми активными в связи с тем, что молодёжь в основном не была испорчена влиянием Запада. Жизнь воспринималась такой, какая она была на самом деле без страха и упрёка. Мы знали и крепко верили в то, что её можно и нужно изменить общими усилиями молодёжи в лучшую сторону. Поэтому мы не только где-то заседали, а действовали смело и решительно. Небольшая была у нас комсомольская организация, а сделано было немало полезных дел. Нашими силами была полностью озеленена улица Кирова, по обеим сторонам которой и поныне радуют прохожих красивые тополя. Весомый вклад мы внесли и в строительство санаторно-лесной школы в Ключах. Вспоминаю особую активность комсомольцев Аги Кашиной, Володи и Валентина Кречетовых, Артура Сирина, Клары Тимербаевой, Кати Одинцовой, Ани Ренкявичене… В самом начале моей гражданской жизни я встретил свою половинку Людмилу, с которой мы вместе уже более чем полвека! А незадолго до этой встречи я как-то вечером посетил чету Канторовичей, т.е. мою бывшую возлюбленную Галю Набережную. Стучусь в дверь. На пороге хозяин. Поздоровались, вошли в дом. Иосиф и говорит: «Это х тебе», а сам ушел в другую комнату чтобы не мешать нашей беседе. Этот его такт заставил и меня поумерить свой пыл. «Как поживаешь?», — Спрашиваю, — да почему не дождалась? Всё-таки интересно знать причину. Не уж-то такой уж совсем никудышний жених-то был?» «Да нет». — отвечает Галя, — Просто так обстоятельства сложились» и замолчала. Чувствую что-то недоговаривает. И не договорит. Вернее договорит, только через тридцать лет когда уедет на материк. А тогда я пожелал ей счастья и сказал (чего почему-то и сам не помню), что я пожалуй совсем не женюсь. Это потом мне сказала моя Людмила, а ей Иосиф, с которым она работала в одном тресте «Камчатлес». А когда пришел к своим родным, тётя Паша мне и говорит: «Давай ка немножко подождём, скоро Люша продет с работы»… Кто такая «Люша» я немножко знал, но ещё не видел. Знал, что приехала в сплаврейд по направлению и какое-то время жила у моих родителей. А когда с Армии пришёл мой старший брат Фёдор, она перешла к нашим родственникам. И вдруг на пороге, сияя улыбкой, появилась Людмила: « Это Федя!? Нет, это наверное Лёня!» Только и не доставало добавитъ «Мой муж» . А если бы и сказала то истинную правду, так как всё было ясно, всё было предопределено с первого взгляда с обеих сторон. Теперь, прочитав эти строки Люда определённо спросит меня, что же сказала Галя тридцать лет спустя. Да ничего особенного. А всё таки? Просто сказала, что мне надо было взять её тогда за руку и увести с собой. Конечно, это не было запоздалым признанием в любви, но я понял, что этот вопрос стоял перед ней всю жизнь и ей надо было об этом сказать мне, уезжая навсегда с Камчатки. Раскаиваюсь ли я, что «не догадался» до такого простого решения вопроса? Нет! И еще раз нет по двум причинам. Во-первых, и что самое главное, я встретил не просто жену. Я встретил верного на всю жизнь друга, самого честного и порядочного человека из всех людей, какие мне встречались по жизни. Только с мамой Людмила могла поровну делить пальму первенства. Были и у Людочки ухажоры, причём с самыми серьёзными намерениями. Однако у них у всех не хватило решимости признаться ей в этом в первый же вечер встречи.

За мной, таким ладным да здоровым, водились и грешки. Не случайно мама когда-то беспокоилась, что я закончу тюрьмой. На спор по молодости я мог не закусывая на одном дыхании выпить поллитровку неразведённого спирта, лишь приложив к онемевшим губам горсть снега, или подраться, что я делал с каким-то удовольствием. Однако сам никогда не задирался первым и дрался только кулаками по-русски и только за справедливость. Помню с тем же Овчариным в юности мы что-то не поделили и начали драться да так увлеклись, что когда остановились оба друг другу признались что кулаки-то у обоих …отерпли. Однако всё это было когда- то очень давно, а теперь я как ни как представлял комсомольскую организацию и с этим следовало считаться. Кроме всего прочего я слыл й заядлым охотником на пернатую дичь, причём весьма удачливым, что само по себе, на селе что-то да значит. Итак, я встретил и полюбил! Вспоминая те далёкие дни недавно я написал:

Выйду я в полюшко-поле широкое.
Травы как на море волны шумят,
Встречу подружку свою синеокую.
Ту, что отбил у пригожих ребят.

Будем с тобой на луну любоваться,
Строить мечтая свой дом-теремок
И без конца, без конца целоваться
И за себя, и за тех кто не смог.

Кто разгадает влюблённого долю
Счастье в ней вольное или силки?
Жизни не хватит пройти наше поле
Все мне сказали твои «васильки»!

Счастье стать отцом семейства! Разве этого мало!? Когда нас стало четверо, мы с Людой как бы достигли первого этапа семейной жизни. Теперь наступил этап воспитания, причём как у всех самый сложный и ответственный, пожалуй, в какой-то мере даже непредсказуемый, поскольку на процесс воспитания начинает действовать целая масса факторов зависящих и не зависящих от личностных характеристик родителей. Мы тогда особенно не задумывались о далёком будущем и жили как многие «одним днём». А весна 1956 года была отмечена мощным извержением вулкана Безымянный, расположенным за Ключевским вулканом, поэтому невидимым с посёлка Ключи. Извержение произошло в день моей смены. Выпустив и обработав радиозонд, я отправил данные в соответствующие адреса и вы шел из помещения метеостанции, направляясь домой на перерыв. Это было примерно в шестнадцать часов. Подняв голову, я увидел перед собой мощное на глазах разрастающееся, серое клубящееся облако пепла. Моментально перед, глазами возникла известная картина Последний день Помпеи. Через несколько минут пепел начал оседать и посёлок погрузился в сплошной мрак На ощупь я добрался до дома, а шелестящий шум пепла», сыпавшегося на нашу металлическую кровлю, говорил о серьёзных предстоящих испытаниях.

Дома меня встретили, напряженным молчанием. Мама что-то готовила на стол. А отец изнутри конопатил окна, через щелочки которых тонкими струйками в помещение пробивался вулканический газ со специфическим похожим на медицинский запахом. Электростанция не работала, радио молчало. Похоже вступило в силу не писаное правило — «спасайся кто может». Мама спокойным голосом попросила меня закрыть холстиной колодец, что я и сделал, а когда возвращался пепла насыпало уже выше щиколоток. Недалеко от нас находился, впоследствии сгоревший сельский клуб, и у меня тут же возникла мысль перебраться туда с семьей в случае удушья. Там определённо кислород сохранится на более длительное время, подумал тогда я . Когда я об этом сообщил маме, она посмотрела на меня с едва уловимой усмешкой, которая явно говорила: «не паникуй», а вслух тихо сказала: «ты лучше иди и успокой свою Люду, она очень испугалась и плачет».

Извержение сопровождалось постоянным землетрясением, несмолкаемым грохотом и мощными электрическими разрядами. Было отчего испугаться молодой беременной женщине. К счастью, где-то в двадцать два часа с минутами, то есть примерно через шесть часов от начала извержения, подул сильный шквальный ветер, на небе появились звезды, так как шлейф вулканического пепла ветром развернуло в сторону Усть-Камчатска, и наш поселок вздохнул с облегчением. Двадцать два килограмма вулканического пепла на один квадратный метр остались лежать всюду, что на многие годы послужило плодородию совхозных посевных площадей и частных огородов. Только со дворов эту массу летом пришлось вывозить, добираясь до натуральной поверхности почвы, чтобы освободить хозяек от необходимости постоянно подтирать полы от следов извержения.

Когда я пришел на ночной выпуск радиозонда, извержение продолжалось, пожалуй, с нарастающей силой, но для поселка большой опасности уже не представляло. Подготовив прибор к прослушиванию и включив радиостанцию, я не услышал привычного эфирного шума в наушниках. Решив, что не подключена антенна, я заглянул за приемник. И что же я там увидел! Медный провод толщиной в шесть миллиметров оказался полностью расплавленным. Капли металла прожгли лежащий вместо скатерти полуватман, веером рассыпались и застыли на столе, чудом не вызвав пожар на станции. Так в мое отсутствие молния посетила мое рабочее место, не причинив большого вреда. Кстати, выпуск радиозонда во время извержения был весьма интересным. Во-первых, прием сигналов постоянно сопровождался треском разрядов, что само по себе заставляло напрягать слух, чтобы не пропустить смену сигналов, забывая о какой бы то ни было опасности, а данные по температуре, давлению и влажности на стандартных высотах оказались неповторимыми в практике радиозондирования атмосферы. Меня нисколько не обескуражило, когда за нарушение техники безопасности я не имел права работать на радиостанции в период электрических разрядов мне по ГМС ее начальником Котеневым был объявлен выговор. Зато когда протокол выпуска был доставлен в Петропавловск, по Камчатскому управлению гидрометеослужбы ее начальником Тер-Казарьяном я был награжден Почетной грамотой. Получилось, что за одно и то же дело я был наказан и поощрен. И так бывает.

Незаметно для себя мы прошли стадию молодоженов, хотя нас таковыми считали и после десятилетия совместной жизни. Оба стали коммунистами, да такими о которых в настоящее время и не упоминают, боясь скомпрометировать нынешний «капиталистический» строй в России. Заканчивается период ключевской жизни, и так не хочется даже в воспоминаниях прощаться с этим дорогим сердцу местом. В памяти возникают чудесные картины удивительной природы этого края… Река в ее половодье, ласковое ключевское солнце, бликами играющее с тобой, когда ты на легкой веточке (двухносая лодочка) выписываешь по глади озера вензеля, загребая веслом то с одной, то с другой стороны… Или ты на охоте, на берегу одной из многочисленных проток, когда весеннее солнце уже высушило прошлогоднюю траву до самой земли и ты лежишь на этой постели после плотного обеда, приготовленного тобой на костре из дичи, и тебя это ласковое солнце постепенно «зашивает», погружая в дрему.

Мы не только красиво и активно отдыхали, но и добросовестно трудились — были не сторонними наблюдателями, а непосредственными участниками строительства самого справедливого строя на земле. Не потому ли теперь досадуешь и негодуешь, когда читаешь или слышишь крамолу и самую настоящую чушь о недалеком прошлом своей отчизны, в которой каждый трудящийся определенно чувствовал себя человеком. Ведь по существу, каждый день приносил все новые и новые известия о грандиозных достижениях советского многонационального народа. Страна ликовала, прославляя трудовые подвиги своих соотечественников. Жизнь приобретала глубокий смысл и интерес, наполняя каждого радостью созидания. В своем развитии страна планомерно и уверенно шла вперед. А что теперь? Только и слышишь, где-то кого-то пристрелили у подъезда собственного дома, украли и вывезли за границу миллиарды кубов без ведома государства древесины, простили опять же кражу миллионов кубометров газа… Создается впечатление, что и государства-то у нас по существу и нет, если оно утратило свое назначение. Разве можно было тогда допустить мысль, что правительство страны может быть продажным, власть коррумпированной, премьер — миллиардером, а глава страны, мягко говоря, изрядно пьющим человеком, у которого после ухода на «заслуженный отдых» годовые расходы на содержание семьи могут превысить миллион долларов, тогда как пенсия россиянина не превышает и трех тысяч рублей в месяц? Конечно же нет! Од-нако сколько бы мы не возмущались нынешними порядками в нашей несчастной России, толку не будет, пока сам народ, если он окончательно не превращен в скот, не поймет, что он жестоко и ежечасно обманывается недоумками и хищниками от власти, и не поднимет свой голос в защиту своих гражданских прав. Все мое повествование и в дальнейшем подтвердит неоспоримый факт, что наш народ в своей основной массе жил интереснее и с верой в свой завтрашний день.

Все эти ключевские прелести природы, успехи в работе, возможность выдвижения на партийную работу (мне предложили работу инструктора Усть-Камчатского райкома партии, когда я сдавал дела первичной парторганизации будучи ее неосвобожденным секретарем) не остановили меня в решении уехать с семьей куда подальше ради ее сохранения. Причиной же было, мягко говоря, неприличное отношение к моему образу жизни со стороны старшего брата Геннадия, которому в силу обстоятельств не дано было преуспевать в этой жизни. Зависть по своей сути беспощадна, поскольку она в своей основе безумна. К счастью, мне в последующей жизни не пришлось встречаться с ее проявлениями с чьей-либо стороны в такой мере, да и сам я, обжегшись на молоке, «дул на воду».

Итак, в марте 1962 года, оставив практически все что было нажито за шесть лет, на самолете, а потому и налегке, мы вчётвером прибыли в Елизово и явились, как снег на голову, к старшей сестре моей жены Анне и ее мужу Василию, которые ютились в крохотном домике площадью в десять квадратных метров. Елизово в те годы представляло собой одноэтажный поселок, в основном из частных домов, так как и самому-то району не было от роду и пятнадцати лет.

Тем не менее трест «Камчатсельстрой», расположенный в центре района, уже набирал силу, проявляя себя с перспективной стороны, то есть приобретал мощную материально-техническую базу и разворачивал строительство практически во всех восьми совхозах района. Поскольку Управление гидрометеослужбы не могло мне предоставить работу по специальности (пункт радиозондирования на четырнадцатом километре Елизовского шоссе был единственным на всем юге Камчатки), я отправился на прием к управляющему этим трестом Игорю Валерьяновичу Голятину с вопросом о трудоустройстве. Произвел он на меня тогда впечатление сильной личности, которое не менялось, а все более укреплялось во мне в последующем. Итак, я принят аккумуляторщиком с надеждой получить место в семейном общежитии через год, что в моем положении было большой удачей.

И как же мне было не удобно перед И.В. Голятиным извиняться за беспокойство, когда, вставая на партучет в райкоме партии, я понял, что мне не суждено поработать в тресте. Заведующая сектором райкома Валентина Лонгинова, услышав мою фамилию, тут же сообщила, что мне срочно необходимо явиться в обком партии к Павлу Ивановичу Давыдову на беседу. Я не мог и предположить, зачем, за какие такие грехи я должен встать перед очами самого заведующего отделом организационно-партийной работы. Я встретился с человеком, который на протяжении всей моей жизни олицетворял саму порядочность, уважительное отношение к людям, бескорыстие, принципиальность, то есть все без исключения качества настоящего коммуниста. Потом, в день его семидесятилетия, я напишу стихи, которые не прочитал ему дабы не искушать скромность, которую он кстати, развил у меня до неприличия.

Семьдесят лет Давыдову
Павлу Иванычу дорогому,
Я бы ему позавидовал
И никому другому.
Потому что он в моей жизни
Был, есть и будет
Образцом служения Отчизне
И внимания к людским судьбам!

А тода он встретил меня с какой-то необыкновенной улыбкой, пригласил сесть и без обиняков, как будто знал меня «сто лет», предложил:
— Леонард Афиногенович! Обком партии предлагает вам работу инструктора орготдела Елизовского райкома партии.
— Смогу ли я, Павел Иванович? Ведь работа в партийных органах, как я себе представляю, требует огромных знаний и качеств, которыми я определенно не рас-полагаю.
— Или располагаете не в полную меру?
— Я не могу вам дать свое согласие.
— Почему?
— Понимаете, мне представляется, что в партийных органах должны работать кристально чистые даже в своих помыслах коммунисты, способные всего себя без остатка посвятить этой работе, а у меня семья, о которой я должен заботиться, да и я сам не без недостатков
— А что вас беспокоит?
— Наверное то, что я могу не справиться, а вы потеряете со мной время.
— А как у вас с жильем?
— Пока у родственников, а через год Игорь Валерьянович обещает место в семейном общежитии.
— Ладно, торопить с ответом не буду. Подумайте, посоветуйтесь с Людмилой Астафьевной. А с комнатой, и не в общежитии, мы можем помочь значительно раньше.

Я почувствовал каким-то шестым что ли чувством, что передо мной такой человечище! Такой партийный работник! И мог ли, имел ли право отказаться тогда помочь ему в этом многотрудном деле вести за собой людей к достижению поставленной партией цели? А откуда он знает мою жену по имени отчеству, наивно подумал я? И вообще, откуда он знает меня, чтобы предлагать такую ответственную работу? Только через пять лет, когда я работал в обкоме партии, Павел Иванович сказал мне, что рекомендовала, причем настойчиво, меня для работы в партийных органах секретарь Усть-Камчатского райкома партии Мария Фёдоровна Тюртюбек, которой обо мне что-то сверх меры наговорили старейшие коммунисты нашей сельской Ключевской партийной организации Дьяконов и Колышкин, когда я уезжал из Ключей.

Теперь же мне предстояло сделать выбор начать, как это было в моей юности, трудиться рабочим на новом месте, или решиться на ответственную, едва представляемую мной работу. И я выбрал последнее не потому что это предложение обещало жилище моей семье, его я оставил через год добровольно по зову сердца и почину Гагановой, оставив работу в аппарате райкома партии, чтобы возглавить первичную партийную организацию Корякского совхоза. По-моему об этом периоде короче и ёмче не расскажешь, как в стихах, посвященных людям села.

Я в совхозе Корякском работал
С пожилым и седым Кузьмичем,
Мы делили с ним вместе заботы,
И дружны были очень причем

Он директором был там что надо,
Уважаем был всеми и чтим,
И по жизни мне было наградой
Повстречаться вот именно с ним.

Мне Гаганова Валя «шепнула»:
«Что ты, Лёня, в райкоме забыл,
Оторвись от уюта и стула».
И я тут же в Коряки отбыл.

Но туда не с руками пустыми
Из райкома в совхоз я пришёл,
Комиссаром в отряде целинном
Уваженье к земле уж нашёл.

Мы подняли в тот год тыщу двести
Благодатных гектаров земли.
Все они и поныне на месте
Их зареченцы в дело ввели.

Зоотехник Таневский Евгений
Был сподвижником новых течений,
И не только по части коров
Был во всём разобраться готов.

А Красильников Игорь был главным
Агрономом тоща на селе,
И вообще человеком был славным,
Мысль новатора била в челе.

Мы покоя надолго лишились,
Силос к фермам доставить решились.
Пионерами в области стать
Было нашей четвёрке под стать.

И конечно, чем прежде отправить
Всё, что очень мешало, на слом,
Надо было народ весь направить,
И за новое взяться селом.

Вспоминаю Липатовых в деле –
Бригадиров сильнейших бригад,
А как Валечка Яшина пела!
А у Слободчиковой сколько наград!?

За успехи в растениеводстве —
На гектаре капусты сто тонн!
И Елена Пиляй по упорству
И на йоту не сбавила тон!

Вспоминаю Прасковию Боду,
Стёпу, Мишу — её сыновей,
Что трудились в любую погоду.
Не щадя белорусских кровей.

Трудно встретить людей тех сильнее,
Бескорыстней, милей и добрей,
Я мечту бесконечно лелею
Повстречаться со всеми скорей.

Видно многих уже не застану,
С кем мне было тепло и светло,
Только память моя непрестанно
Возвращается в Ваше село.

В связи с этим периодом следует вспомнить людей, работавших тогда в Елизовском районе. Первым секретарём райкома партии работал Николай Михайлович Бабенков, председателем райисполкома Раиса Андреевна Сафронова, секретарями райкома Георгий Филиппович Менгилёв и Василий Дмитриевич Волнистое. В аппарате райкома: Валентин Ролдугин, Татьяна Петухова, Аяна Гусева, Иван Гирько, Николай Иванович Линёв, Борис Лубянов, Лидия Павловна Прошак. В Начикинском совхозе секретарём партийной организации работал Пантелей Петрович Косыгин, а директором этого хозяйства был Сергей Павлович Федюшко. Коллектив этого совхоза был занят выращиванием племенного молодняка крупного рогатого скота для других хозяйств области, имел и большое дойное стадо. Камчатский совхоз, расположенный в более широком месте гористой начикинской трассы, имел большие посевные площади под картофель, овощи, и однолетние травы, был одним из ведущих хозяйств молочного направления. Здесь партийную организацию возглавлял Виктор Сергеевич Скрипников, а директором был Фёдор Филиппович Шушеньков. До меня в Корякском совхозе парторгом работал Михаил Степанович Каркаев. Директором Елизовского птицесовхоза в те годы работала Лидия Пефовна Гурьева. С её именем связано моё первое знакомство с совхозным производством в роли инструктора орготдела райкома партии. Транспорта в районе в те годы было не много и мы аппаратчики добирались до объектов своего влияния в лучшем случае на попутных машинах, а чаще пешком. В первые дни своей работы в райкоме партии я выбрал «самое слабое звено» из четырёх хозяйств с точки зрения, партийного руководства. Это было как раз хозяйство Гурьевой. Поскольку там не было освобождённого партийного работника его заботы добросовестно выполнял замеча-тельный труженик, добрейшей души человек, Владимир Григорьевич Вишняков, главной заботой которого было руководство цехом огромной птицефермы. Вот на помощь ему я и направил свои стопы. Однако, прежде чем встретиться с руководством птицесовхоза, а в те годы кроме птицы хозяйство имело приличное поголовье крупного рогатого скота, выращивало картофель и овощи, меня почему — то понесло на…парники, где растениево-ды занимались пикировкой капустной рассады.
«Здравствуйте девчата!» — поприветствовал я женщин, увлечённо занятых своим делом.
— «Здравствуйте, коли не шутите» — ответила за всех одна видимо самая бойкая и общительная, внимательно разглядывая незнакомца. Большинство же даже не удостоили меня своим взглядом.
— «А не научите ли меня. Вижу у Вас всё как-то шустро получается», и, не дожидаясь приглашения, взял несколько растений в руки. Дело оказалось не очень сложным, если учитывать, что рос я в большой семье, которая жила с огорода и со двора, полного разнообразной живностью. Через час знакомства и общения я знал всё или почти всё, чем силён совхоз и каковы в нём слабые стороны, в том числе и те, которые не составляли больших проблем в своём решении. Попрощавшись с растениеводами, которые любезно пригласили меня «не забывать их» (мне было тогда всего лишь тридцать) я с таким же успехом побывал на вечерней дойке на животноводческой ферме и уже не с «пустыми руками» появился перед очами директора хозяйства Лидии Петровны. Мне было интересно разговаривать с руководителем, который не ведает, что собеседник на его «ахиллесовой пяте» и не спешит проявить свою осведомлённость. Я был далёк от мысли поиграть как кошка с мышкой, тем более, поиздеваться. Поэтому в итоге нашей беседы- знакомства мы договорились как можно скорее избавиться от досадных недостатков в обеспечении полеводов и доярок всем необходимым. И, пожалуй, самое главное, приобрели доверительное отношение хозяйственника и партийного работника, которое с годами только укреплялось. К тому времени я уже знал, что многие хозяйственники в лучшем случае настороженно, а чаще с едва скрываемым пренебрежением относятся к партийным работникам, а уж совсем «скрывали» эти чувства лишь перед первыми секретарями райкомов партии, которые были по существу хозяевами районов. Такое видение хозяйственником было не случайным. Не в обиду будет сказано, но, к сожалению многие «аппаратчики» больше полагались на своё положение «руководящей и направляющей силы» в контактах с профи в хозяйствах, нежели на необходимость вникать в существо проблем и оказывать конкретную помощь через свою компетентность и естественно горячее желание помочь. Нам, к сожалению, немногим партийным работникам — «буйволам от сохи», пришлось всю жизнь до естественного развала Союза и КПСС, своими неимоверными усилиями, а чаще лишениями, компенсировать этих «многих» и в меру сил сохранять авторитет партии в массах. А тогда я был молод и полон сил и желания быть полезным партии, с которой я связал всю свою жизнь без остатка. В аппарате райкома партии ближе всех по духу и симпатиям был Валентин Ролдугин. Тогда до отчества дело не доходило, да мы на всю жизнь до его кончины сохраняли близкие приятельские отношения, дорожили своей дружбой. Уже тогда Валя проявлял незаурядные способности хозяйственника. Он был первым организатором целинного отряда на Камчатке, его комиссаром, а затем перешёл на хозяйственную работу. Управляющий Кеткинским отделением Корякского совхоза, директор Начикинского совхоза, директор крупнейшего на Камчатке Заречного совхоза — таков путь Валентина Никитовича — человека! Учёного! Кавалера множества высших наград Родины! В 1962 году и мне пришлось познать комиссарского лиха. Командиром целинного отряда был назначен Николай Дулесов — грамотный механизатор, добрейшей души человек. Я не помню случая, чтобы он «выходил из берегов» и на кого- либо кричал. Он и на все неудобства полевой жизни отряда в сто человек относился,’ как-то по- крестьянски привычно и непритязательно. Первая получка целинников в этих условиях неустроенности и всепрощения, честно говоря, меня поставила в тупик. Отряд на целых два дня полностью отключился от работы по причине поголовного пьянства. Как сейчас помню, мы с командиром брали каждого целинника за руки и за ноги и опускали в речушку, на берегу которой был расположен наш стан и держали погруженного с головой в воде, пока он не начинал проявлять признаки жизни. Это был своего рода вытрезвитель. Но, как не допустить подобного в будущем? И выход был най-ден. Буквально за два дня мы поставили баню с парилкой, что было крайне необходимо. Кто видел целинника в деле, мог видеть только глаза и зубы, всё же остальное буквально сливается с целиной по понятной причине и достаточно высоких заработков в том числе. Вот баня и нужна была, чтобы целинники не забывали, что, прежде всего, они люди, призванные, хотя и любой ценой, сделать план, то есть поднять как минимум тысячу двести гектаров новых земель. В те же дни мы установили телевизор. Помню в вечерней программе показывали, как Никита Сергеевич Хрущёв бежит за плугом и указывает по-видимому директору совхоза на недостаточную глубину вспашки, или что- то в этом роде, на что один из целинников, которого все называли не иначе как Ганди, отпустил в адрес Первого секретаря ЦК КПСС крайне нелицеприятное определение.

Меня это так поразило, что я не сразу нашёлся, что и ответить. Вот этот Ганди, пожилой татарин, работавший на подборке сучьев, был для меня в дальнейшем своеобразным мерилом моего политического влияния на производственные показатели отряда. Как-то в самое распутье, когда все протоки реки Авачи в половодье вышли из берегов, и отряд практически был отрезан от мира, Ганди от имени «обчества» заявил, что завтра целинники не выходят на работу и даже не отреагируют на побудку по причине отсутствия …хлеба. Не важно как, но я должен был умерить торжество этого недоброжелателя, к которому у меня на удивление не было неприязни, а скорее какое-то негласное соперничество в завоевании авторитета в отряде. Не буду вспоминать в подробностях эту ночь, которой едва хватило, чтобы перебраться через все протоки с дерева на дерево, «достучаться» до пекарни в Елизово, а затем с двумя мешками хлеба, тем же путём вернуться в отряд. Но приятно вспомнить полное недоумение и растерянность в глазах Ганди, когда в шесть часов утра я поднял его с постели, привёл в столовую, на столах которой как обычно лежал в нарезку хлеб и сказал каким-то, наверное, чуточку торжествующим, голосом: «Вот теперь пойди и сыграй подъём отряду!» … «Что-то комиссар опять задумал, — переговариваются мужики, — не уж-то каждому по цвету да по размеру добудет костюмы да обувь? А еще записывает что-то в подарок жёнам да подругам…» Действительно «простынь» получилась длинной, если учитывать, что на каждого из ста человек было до пяти строчек по наименованиям товара в заявке. Вот с такой необычной заявкой я и появился у второго секретаря обкома партии Виктора Ивановича Алексеева, чтобы заручиться его резолюцией, прежде чем идти к директору горпромторга. « Ты что, о…л?!- встретила меня Валентина Петровна Стольная, — я что, тебе должна всю базу переворошить?!» «А я не тороплюсь», — как можно вежливее и спокойнее на её необычные для женщины «эмоции» ответил я.« Рубашек нет!»- потянулась она за красным карандашом, намереваясь вычеркнуть сто десять нейлоновых рубашек и столько же кофточек, какие только что появились на Камчатке и расценивались как редчайший «дифцит», доступный лишь морякам да блатному люду. «Валентина Петровна! Миленькая! Если нужна резолюция первого секретаря,- сейчас будет, только ничего не «рисуйте» в заявке, ведь речь-то идёт о целинниках, напирая на последнее слово, всполошился я. «Чёрт с тобой!» — закуривая беломорину и пачкая её мундштук ярко — красной помадой, однако уже более дружелюбно закончила наш диалог Стольная, подписывая заявку к выдаче товара. Две автолавки с хорошим товаром персонально для каждого целинника в наборе, в том числе прекрасные ковры, дорожки, доставленные к выдаче зарплаты, не оставили и мысли у ребят потратить деньги по «другому» назначению. Их просто не осталось. Целинный отряд набирал темпы, однако стремление людей сделать больше сдерживалось всё учащающимися поломками. Техника работала практически круглосуточно и на износ.
— Коля! Поручи Михалычу (М.М. Баев — механик в отряде) составить заявку на недостающие запчасти, без которых нам не обойтись. Завтра я попробую пробить эту брешь.
— Бесполезно, Афиногеныч, — безнадёжно и обречённо встретил моё предложение командир, — мы их уже забомбили этими заявками.
— А ты обозначь самые необходимые, а «бомбу» я им приготовил смертельную, — настоял я на своём, не раскрывая сути. Итак, я с новой заявкой и «ультиматумом» предлагаю Виктору Васильевичу Пинчуку, начальнику Елизовского отделения райсельхозтехники, уединиться для доверительной беседы и читаю ему ночное творение, т. е. басню о том, как гусь пообещал помочь кроту:

Крот, как всегда Вы знаете, трудяга,
В три смены жал, о времени забыл,
Но вот сточились зубы, работяга
От скуки и безделья загрустил.

Откуда ни возьмись, на стерню гусь спустился,
Слыхали мы о них, но этот был у дел!
Он побыл у крота и убедился,
Что помощь срочная нужна и улетел.

Повеселел наш крот, наметил сроки,
До мелочей всё обсудив,
И слово дал — работать без пороков,
Обещанную помощь получив.

Но дни текли, прошли недели,
Крот заменители зубов сам изыскал..
А гусь хорош! Да неужели
Забыть всё мог, что обещал?

Смысл басни сей раскрыть Ребята поручили мне: Гусь в сельхозтехнике живёт, А крот на целине.

Вижу Виктор Васильевич что-то соображает, мучительно переваривая услышанное, а моё категоричное «или запчасти, или сегодня же басня в «Ленинском Знамени» — газета такая районная была, как будто приводят его в чувство и мы тут же мчимся в облсельхозтехнику к Владимиру Фёдоровичу Сарры, её руководителю. Там я как Пушкин в лицее в просторном кабинете более выразительно повторил свою басню и на удивление, мне не пришлось шантажировать управляющего областной газетой. Все запчасти без промедления были отгружены, согласно заявки, и доставлены в отряд. Так эта нигде неопубликованная басня помогла нам успешно завершить сезон и без преувеличения выполнить поставленную перед отрядом задачу. Начало шестидесятых годов ознаменовалось не только великим подвигом Юрия Гагарина, проложившего путь человечеству в космос. Валентина Гаганова, Ивановская ткачиха, оставив благополучную высокооплачиваемую бригаду, попросила самую отстающую с тем, чтобы вывести её в число передовых. Этот патриотический почин нашёл огромный отклик в сердцах советских людей, кому была не безразлична судьба всей страны. Были её последователи и на Камчатке. Тронула она и меня, только что получившего в Елизово новую квартиру на двух уровнях. Чтобы особенно не расстраивать своих домочадцев мы с Николаем Михайловичем Бабенковым договорились мой добровольный переход на партийную работу в Корякский совхоз преподнести как направление райкома в порядке укрепления отстающего участка работы, По существу, так оно и было. Годы, прожитые в Центральных Коряках для нас с Людмилой Астафьевной, вспоминаются теперь с особой теплотой, как годы исключительно добрых человеческих отношений. Волею судеб в начале сороковых годов в камчадальскую деревню приехали переселенцы из далёкой Белоруссии, да так и укоренились в Коряках, породнившись с местным населением на веки вечные. А какой это трудолюбивый и добрый народ! «Если надо, значит надо!» — эта песня о них, неутомимых тружениках Корякского совхоза. Они умели выращивать капусту до ста и более тонн с гектара, с марта согревая её росточки теплом своих рук в парниках на дне снежных трехметровых сугробов. Как не вспомнить славные имена овощеводов этого хозяйства; Марию и Лидию Слободчиковых, Елену Пиляй , Прасковью Боду, Зинаиду Храбрых, Полину Шумину, Короленю, Илющеню. Каждая из них частица истории села, каждая из них личность! А механизаторы?! Рядом с камчадалами Константином Осьмининым, Валентином Слободчиковым как образцы силы и мужества имена Николая Шумина, Петра Ивановича Липатова, его сына Юрия, инженера — новатора Юрия Колодина и многих, многих других.

Одного из них память выхватывает как субъекта, от которого зависело быть или не быть «большому молоку» на селе. Дело в том, что по итогам 1962 года (можно не проверять по статистическим данным) надой на фуражную корову в Корякском совхозе составлял в пределах двух тысяч двухсот литров молока в год, и эти результаты были самыми высокими в области. Не случайно Михаил Онуфриевич Кузьмич слыл самым опытным и авторитетным директором среди своих коллег. По моим же подсчётам и представлениям корова в совхозе была вовсе и не коровой, а какой-то паршивой козой, если в день давала меньше семи литров молока. Я рос в деревне. В Ключах частник не держал корову, если она давала меньше…тридцати литров в день. А здесь не полных семь, да ещё с подтасовкой. На «фуражную», как проявлялось в последствии, «работали» и неучтённые бурёнки из числа нетелей, и нерадивые доярки, разбавляя молоко до базисной жирности. Были к сожалению и такие, но это никак не относилось к прекрасным труженицам животноводства дояркам Екатерине Зебровой, Наталье Слободчиковой, Щербачене, Стрелке. Однако самая настоящая беда, мешающая достижению высоких надоев, состояла в том, что практически весь силос как основной корм животных заготавливался в поле на местах посевов однолетних и многолетних трав в стотонных земляных траншеях. Снега в те годы выпадало настолько много, что добраться до силоса, а тем более доставить его на фермы в пурговые дни оказывалось большой проблемой. В результате часто наблюдалась такая картина: коровы голодные ревут, доярки плачут, а скотники от нечего делать прикладываются к спиртному. Какое же тут будет молоко?! Надо было в корне менять обстановку. Вот тогда-то и объединились мы, молодые да пытливые в мысли, доставить в период массовой заготовки кормов весь силос к фермам. Рассчитали с Таневским и Красильниковым — главными специалистами совхоза все «за» и «против», подсчитали все возможные расходы на сооружение облицованных бетонных траншей и транспорт и пришли к выводу, что в любом случае будем иметь огромный плюс, заключающийся в начале стабильного роста надоев молока. Такое решение было поддержано и принято к исполнению на собрании актива совхоза и утверждено решением партийного бюро. Вот тогда-то тракторист Иван Илющеня и сыграл главную роль в решении этой надо сказать многотрудной задачи. Еду как-то с утра пораньше на своём газике по полям, чтобы узнать всё ли в порядке у нас на полевом стане и вижу: Иван на своём ДТ копает в поле траншею. Подъезжаю, спрашиваю: «Ты кому тут готовишь логово? — Директор сказал рыть пол силос. Ну, раз директор сказал, так рой», — только и нашёлся я, чтобы не выдать охватившее меня волнение. А сам думаю, как же можно так отступать от, казалось бы, продуманного решения. Приезжаю в контору, смотрю, Саша Короленя, личный шофёр Кузьмича, копошится около своей «волги». Я ему и говорю: «Сань! Сейчас мы с директором поедем в поле, так ты остановись так, чтобы было видно, как Илющеня копает траншею, но близко к нему не подъезжай. Добро?». «Как скажешь, Афиногеныч», — согласно ответил Александр. Захожу к директору и с порога; «Михал Онуфрич! Поедем в поле!» — «Зачем, — отвечает, — я только что оттуда!» — «Да дело есть и не пустяшное», а сам, как будто ехать уже решено, выхожу и направляюсь к его «волге». Только сели в машину, Саша «по газам», едем, молчим. Подъезжаем к обусловленному месту, выходим, и я спрашиваю директора: «Над чем там трудится Иван?» Вопрос как вызов на дуэль. «Если видишь, чего же спрашиваешь? — «Да как-то не понятно, почему вдруг, ведь дело-то идёт, не бросать же на пол пути!» Смотрю, Кузьмич наперекосяк застёгивает своё габардиновое пальто. Это он всегда так его застёгивает, когда начинает нервничать. Короче, разговор не клеился. Мы плохо понимали друг друга, а когда я выложил свой последний аргумент о том, что решение партийного бюро следует выполнять, как бы Вам этого ни хотелось, Михаил Онуфриевич вдруг как-то, пожалуй непривычно ошалело вызверился на меня и с чувством произнёс: «Я е… твоё решение, мне коров зимой кормить надо!» Затем, продолжая о чём-то ворчать, сел в машину, выразительно хлопнув дверцей. Честно говоря, я, глубоко уважая его, не ожидал, что разговор будет иметь такую развязку. Выждав какую-то крайне необходимую в моём положении паузу, я сел в машину и мы поехали на усадьбу молча… Собственно, что творилось в его мудрой голове, мне тогда было абсолютно безразлично, я должен был дать решающий бой. В девятнадцать ноль-ноль у Вас в кабинете мы проведём заседание бюро с вопросом о Вашей персональной ответственности, как можно спокойнее сказал я и вышел из машины. Оповестив членов партбюро и предупредив всех, что разговор будет по партийному принципиальным, от чего будет зависеть многое в жизни не только нашего коллектива и села, я стал просчитывать возможные ситуации, чтобы не «сложить оружие». 19 00. Кузьмич, как всегда в случае проведения заседаний партбюро, уступает мне место в своём директорском кресле, и я открываю заседание коротким сообщением по сути дела. Поскольку членам партбюро понятен вопрос, я вношу предложение коммунисту Кузьмичу Михаилу Онуфриевичу за игнорирование партийного решения объявить выговор и предупредить его о более строгом партийном взыскании в случае непринятия необходимых мер и первым поднимаю руку. Я, безусловно, рисковал. Михаил Онуфриевич не только никогда не имел партийных взысканий, перед ним робели секретари райкома партии по причине его непререкаемого авторитета и конечно возраста. Он был старше меня вдвое. А что я тогда из себя представлял? Какой-то мальчишка позволил замахнуться на такой авторитет! …Секунда, две и все без исключения члены партбюро проголосовали за предложенный проект решения. Плохо помню как закрывал заседание, благодарил ли товарищей за принципиальность, а зайдя в свой кабинет, представлявший собой маленькую комнатку, не мог унять в себе дрожь от пережитого волнения и необходимости прибегнуть к такой мере. Минут через десять вдруг открывается дверь и с порога Михаил Онуфрниевич произносит снова, на которые в тот момент я едва ли мог рассчитывать,- «Афиногеныч, а ты правильно поступил. Иначе бы до меня не дошло. Давай-ка завтра проедем по городским автоколоннам да подстрахуем договора на поставку автотранспорта. Они нас начинают подводить». Это были не просто слова примирения. Это была победа и моя и Кузьмича! Мы особенно отметили эту победу, когда наш почин был одобрен областным комитетом партии, затем все совхозы области последовали нашему примеру, а за стабильный рост-надоев молока Михаил Онуфриевич Кузьмич был награждён орденом Ленина! Мне была особенно дорога телеграмма первого секретаря Камчатского обкома партии Михаила Анатольевича Орлова, в которой он поздравил меня с награждением медалью «За трудовое отличие». Это была моя первая правительственная награда, которой я особенно дорожу, как, наверное дорожит фронтовик медалью «За отвагу»

Михаил Онуфриевич Кузьмич. Его давно нет в живых, однако он по праву занимает одну из главных страниц истории Елизовского района как незаурядная личность. Это был человек высокой внутренней культуры. Он прекрасно разбирался в искусстве и живописи. При его поддержке в Центральных Коряках с вводом в эксплуатацию Дворца культуры систематически проходили концерты с участием многих известных советских артистов и композиторов. Помню, Яна Френкеля сельчане не отпускали со сцены до двух часов ночи. Он вдохновенно пел своим приятным домашним баритоном, аккомпанируя себе на фортепиано, а когда мы преподнесли ему огромный букет Камчатских полевых цветов, он искренне восторгался ими и сказал, что никогда ещё не испытывал такого по-человечески тёплого и радушного приёма. А «Михаил Онуфриевич однажды спросил у меня: «ты видел картину Репина, где Иван Грозный убивает своего сына?» — «В оригинале, нет» — ответил я ему — «А я,- говорит, — видел. Так вот, чтобы воспроизвести кровь сына, сочившуюся сквозь пальцы царя, Репин написал не мало фрагментов, но кровь натуральной не получалась. Однажды у художника гостили друзья и вдруг все обернулись на вскрик маленькой дочери, которая, забегая в горницу, запнулась о порожек, упала, разбив в кровь себе носик и, вставая, зажала ручкой ок-ровавленное личико. Мать бросилась к дочери, но Иван Васильевич резко остановил жену, схватил палитру и стал неистово смешивать краски и набрасывать на подвернувшийся холст, кровь, сочившуюся между пальчиками дочери. Историки утверждают, что жена не смогла простить жестокости великому художнику по отно-шению к их дочери. Однако благодаря случаю, картина стала настоящим шедевром живописи, ибо живая кровь стала центром восприятия всей трагедии. Можно было не одну главу посвятить людям села, молодёжи, комсомольцам и коммунистам, которые не на словах, а на деле определяли собой авангард в решении всех производственных и житейских забот на селе. В связи с организацией досуга на селе, культурной жизни вспо-минаются случаи с приобретением струнного и духового оркестров. Готовились мы к районному смотру художественной самодеятельности. Не случайно говорят, что новое — это давно забытое старое. В Ключах в пору моей юности я активно участвовал в художественной самодеятельности, играя на гитаре в струнном оркестре и в духовом на ударном инструменте, т. е. на барабане. А почему бы нам не создать всё это в Коряках?- Подумал тогда я, благо сподвижников не мало да и директор поддержит. Приобрели соот-ветствующие комплекты инструментов, хотя статей на этот счёт не было и не могло быть по причине надо полагать несовершенства их расходной части. А где же взять руководителей, способных обучить желающих в них участвовать? Кто-то из старожилов мне поведал, что давным-давно в сельском клубе заведующим работал Митрофан и очень хорошо играл на мандолине. В человеке, которого я встретил, постучав в обшарпанную дверь полузаброшенной хибары, трудно было разглядеть «бывшего заведующего». Передо мной на голом топчане сидел старик с неопрятным лицом и с явным желанием опохмелиться во взгляде безразлично блуждающих глаз. Отступать было некуда, и я решил, почти не надеясь ни на какие метаморфозы, начать разговор. Митрофан…(теперь уже не помню отчества, которое я тогда назвал), мне стало известно, что Вы можете возглавить струнный оркестр нашего села. «Брать быка, так за рога». Даже по прошествии сорока с лишним лет я хорошо помню выражение его лица до моего вопроса ничего не выражающего кроме вселенского безразличия. В его глазах только на мгновение вдруг засветилась искорка, но тут же погасла. «Вы наверное не по адресу?» — «Ну как же ?! Вспомните сельский клуб, Ваше увлечение игрой на мандолине…» — «Да, да, но это было так давно и я всё на свете позабыл», — был его весьма неутешительный ответ. И как бы спохватившись, он вдруг продолжил: «Да! Я действительно хорошо играл на мандолине, но я не держал её в руках целую вечность» — « А давайте попробуем! Приходите сегодня во Дворец культуры, мы Вас будем ждать. Только обязательно приходите и не стесняйтесь. Там все свои». То ли доверительный разговор на него подействовал, то ли в сознании проснулось былое, но Митрофан не только пришел в клуб в этот вечер, но и предложил тут же начать репетицию по разучиванию старинного вальса, музыка которого и сейчас звучит во мне. Не вдаваясь в подробности, где речь могла идти и о том, как мы коллективно покупали ему костюм, обувь и всё необходимое, чтобы привести маэстро в надлежащий вид, скажу лишь следующее; когда в РДК (районный дом культуры) мы в составе семи инструментов сыграли этот вальс, заведующий областным управлением культуры Мускатиньев, не дожидаясь перерыва, поднялся на сцену, крепко пожал руку руководителю оркестра и спросил его, какое из музыкальных училищ он заканчивал, на что Митрофан добродушно ответил: «Да ничего я не заканчивал, просто играю на слух» * «Да, как же?! Не может быть! Вы же ни одной ноты не «спартачили»! Такая оценка была настоящим признанием его таланта. Так по воле случая мы вернули человеку интерес к жизни и ко всему его окружающему. «Кто ищет, тот находит»,- эта мудрость нередко творит чудеса. Кто бы мог подумать, что сынишку Михаила Боды, который случайно попал под машину своего отца и погиб, мы будем хоронить с духовым оркестром, который никогда ранее не оглашал окрестных сёл? А так и было, благодаря Рахвалову — уполномоченному сельского совета по сбору квартплаты или что — то в этом роде и бывшему также в далёком прошлом капельмейстеру военного духового оркестра. Два дня и две ночи мы впятером изучали траурный марш под грустным названием «слеза» и пока тело малыша Мишины друзья на руках несли на погост, эта печальная музыка не прерывалась ни на минуту. Вспоминая подобные случаи, возникает тёплое душевное чувство благодарности людям села, где нет и не может быть какого-то неприятия чужой беды, да чужой-то беды там и не бывает, где нет и не может быть высокомерия с чьей бы то ни было стороны. Здесь все равны по отношению к обществу и директор школы, и скотник, и инженер, и простой рабочий, если речь идёт об общих интересах. Должен сказать это единение не приходит само по себе, оно результат повседневной непрерывной, кропотливой работы интеллигенции села, где ведущее место занимает преподавательский состав сельской школы. Особо хотелось бы отметить учителей с точки зрения воспитательной работы на селе в те годы Валентину Ивановну Яшину, Фаину Дмитриевну Качан, Галину Колодину и многих других во главе с директором школы Валентином Петровичем Максимовым. Работая парторгом, я в полной мере познал всю сложность сельскохозяйственного производства в нашей зоне «рискованного» земледелия, отношения людей к необходимости рисковать и тем не менее обеспечивать население области сельскохозяйственной продукцией. Надвигающаяся пора Государственных экзаменов в Высшей партийной школе при ЦК КПСС, где я учился заочно, понудила меня покинуть, ставшие родными Коряки — этот Кладезь Мудрости и Добра и я по переводу перешёл на работу в аппарат Камчатского обкома партии.

Село — моё очарованье!
Здесь люди во сто крат добрей,
А город мне как наказанье
За верность Партии моей.

Действительно, если на селе люди и в горе, и в радости все вместе и каждый торопится как пчёлка внести свой вклад в доброе дело, то в городе люди могут годами жить на одной площадке многоэтажки и не знать друг друга по имени. Это обстоятельство поражало меня не меньше, чем томительное ожидание девяти часов утра, чтобы начать работать. На селе до этого времени столько дел перелопатишь, что горожанам и не снилось. И, тем не менее, к такой жизни пришлось привыкать, но не привыкнуть. В отделе оргпартработы в те годы работали Александр Павлович Еланцев, Василий Дергунов, Владимир Васильевич Демченко, Иннокентий Васильевич Черных, Валентин Степченко, Сергей Николаевич Соловьёв под руководством известного читателю Павла Ивановича Давыдова. Мне было поручено вести два района Мильковский и Усть-Камчатский, где первыми секретарями работали Раиса Андреевна Сафронова и Алексей Иванович Шушлебин. Что означало «вести»? Другими словами персонально отвечать за работу всех руководителей районного звена: партийных, советских, хозяйственных, профсоюзных и комсомольских, т. е. знать персонально всех, их деловые и политические качества, иметь полное представление и о резерве кадров на выдвижение. Естественно, чтобы справиться с возложенными задачами, необходимо было большую часть рабочего времени находиться непосредственно в районах, на местах изучать состояние дел и при необходимости принимать меры к недопущению или устра-нению недостатков. В связи с такой постановкой ответственности за порученное дело вспоминается случай, который едва не стал причиной моего принципиального ухода с партийной работы. Как- то приехал инструктор ЦК КПСС Николай Николаевич Баширов и поставил задачу в трёхдневный срок провести проверку внутрипартийной работы в Усть-Камчатском райкоме партии с обсуждением итогов на бюро райкома. В район вылетела группа работников нашего отдела, а я взялся провести проверку работы партийных организаций Ключевского куста с помощью известного мне с давних лет партийного актива. В ходе проверки выяснилось, что секретарь парткома Ключевского дока некто Шевцов не соответствует занимаемой должности, о чём и было сообщено на бюро райкома в итоге нашей работы. К моему удивлению Павел Иванович поставил под сомнение мой доклад в Усть — Камчатске и больше того публично на совещании отдела отчитал меня как мальчишку, обвинив в необъективности суждений. Тогда я заявил письменно, что в таком случае, мне не следует оставаться в занимаемой мной должности и попросил уволить по собственному желанию. Очевидно и Павлу Ивановичу по итогам проверки досталось «на орех», однако, оценив ситуацию, он не принял моего заявления, но предупредил о том, что осенью на отчётно-выборное партийное собрание на Ключевской деревообрабатывающий комбинат поедем вместе, с чем я охотно согласился. Вместе нам на это собрание поехать не удалось, поскольку я был занят подготовкой к Мильковской районной партийной конференции, а когда Павел Иванович вернулся из Ключей, тотчас собрал наш отдел и при всех извинился передо мной за свои сомнения. Коммунисты ДОКа даже не ввели в состав парткома этого щёголя, которому, как я полагал, нечего делать в партийных органах по целому ряду причин и обстоятельств.

Что из себя представляли эти два соседствующих друг с другом района в шестидесятые годы? Оба имели мощные леспромхозы — Атласовский и Козыревский, которые не только обеспечивали деловой древесиной Камчатку, но и вели заготовку «кругляка» на экспорт в Японию. Трестом «Камчатлес» руководил в те годы Павел Михайлович Ефремов — человек неограниченных возможностей, руководитель нового мышления (поверьте, тогда они составляли абсолютное меньшинство) причём страстный охотник и любитель Природы. Жаль, конечно, что такого жизнелюба остановила нелепая трагическая смерть. Оба района имели и сельскохозяйственное направление, на их территории располагалось пять совхозов: Комсомольский, Мильковский, Майский, Ключевской и Крутоберёговский. Река Камчатка, пересекающая оба района, давала более половины добычи рыбы ценных лососёвых пород, которая перерабатывалась на Усть — Камчатских рыбоконсервных заводах, а пойменный смешанный лес предоставлял промысел пушного зверя. Если сегодня сравнивать отношение к богатствам районов, то, безусловно, в те годы оно было более рациональным, нежели сейчас. Возможно «косыгинская» плановая система и на нашем полуострове давала свои преимущества перед сегодняшней анархией в ведении хозяйства.

Пришла пора государственных экзаменов, и мне было поручено возглавить группу Камчатских выпускников в составе двадцати четырёх человек, среди которых были партийные, советские и хозяйственные работники. Итак, мы в Хабаровске. Перед каждым экзаменом десятидневный период консультаций и самостоятельной подготовки. Как «ответственный» за всех спрашиваю Аркадия Гусева: «Ты что-то не особенно стараешься «фызть» гранит наук» -«А я всё знаю!»- как-то уж слишком самоуверенно отмахивается Аркаша. Юрий Воронцов и Иван Воронин, присутствовавшие при том, на-сторожились, зная, на что тот «способен» и тут мы решили устроить ему маленький экзамен и спрашиваем: «Расскажи-ка нам, приятель, в чём суть основного закона философии?» Аркадий, такой симпатичный розовощёкий можно сказать совсем парень, недоверчиво повёл на нас, почти безумным, взглядом и без подготовки «ляпнул»: «ну, это как его, это когда…»

— О! А мы думали, ты нам станешь рассказывать о материи и сознании и, не переставая смеяться, остановили его, принудив присоединиться к нам в дискуссии. Честно говоря, общими усилиями мы помогали «подтянуться» и Кате Кихляп из Корякского национального округа, чтобы и она на равных со всеми радовалась своему Высшему образованию на выпускном вечере. Так или иначе, мы все получили дипломы и вернулись домой.

«Дома» меня ждало новое назначение, и я принял должность заместителя заведующего орготделом Петропавловского горкома партии, когда его первым I секретарём работал Дмитрий Иванович Качин, а заведующей отделом Мария Никифоровна Брызгалова. Почему-то мне тогда вспомнился случай, когда бывший первый секретарь горкома партии некто Панов, вернувшись со Съезда КПСС, как его делегат, на областном собрании актива попросту опозорил меня.! А дело было так. Надо отдать ему должное, он с огромным подъёмом вещал, как это всё было на съезде здорово и я, увлекшись его речью, стал конспектировать наиболее интересные материалы. | Сижу, склонившись над тетрадкой, и вдруг слышу следующее: «Я говорю о Великом Историческом Событии, а вон человек сидит и спит. Да как же ему не стыдно!» Поднимаю голову и вижу, что весь зал повернулся в мою сторону, поскольку он рукой указывал на меня.

Мне оставалось провалиться на своём месте. Однако, не зря говорят, что бог в шельму метит. Буквально после этого случая Иванова освободили от занимаемой должности в связи с аморальным поведением его супруги, которая, работая в горисполкоме, была уличена в, извините, замене новых галстуков в подарках сотрудникам, на… поношенные этим первым секретарём. Повествование об этом я бы не называл какой-то местью что ли, однако считал и считаю, что в жизни человек и особенно занимающий ответственные посты, обязан отвечать за свои поступки, как бы этого ему не хотелось.

В отделе вместе со мной в те годы работали Иван Фёдорович Заводевкин — человек исключительной скромности и неутомимой работоспособности, Валерий Сидорович Репчев — от мозга костей инженер, человек дела, Аркадий Козьмодемянов, где же я его встречал раньше? Да! Ведь он женат на дочери ключевского старожила Будникова, помню, очень красивой девушке в нашем селе. И Аркадия я помню, как он приехал в Ключи, морской офицер в красивой парадной форме с кортиком, и увёз нашу красавицу. А он, конечно же, меня и не знал, да, до меня ли ему было в нашем посёлке. Живчиком, способным пробить любую брешь в самых замкнутых человеческих отношениях была у нас Евгения Соколова, она как бы компенсировала всеобщую атмосферу спокойствия и уравновешенности своим бойцовским характером в отделе.

На идеологическом фронте секретарём горкома трудился Георгий Иванович Галкин — сама порядочность! А отделом руководил Николай Фёдорович Манухин, прошедший большую школу агитации и пропаганды в глубинке. Перед моим приходом в горком, секретарём горкома по промышленности, строительству и транспорту был избран Андрей Павлович Кар-даполов. Вот с ним-то мы и поехали на партийное собрание в трест «Камчатжил-строй» первого июня 1970 года. Дело в том, что бывший секретарь парткома Олег Миронович Райский был освобождён от занимаемой должности в связи с выездом за пределы области. А мне почти за три года аппаратная работа, где горы бумаг, доклады, отчёты и прочая «канцелярия», честно говоря, изрядно надоела и к тому же меня всеми силами тянуло в трудовой коллектив на живую работу с людьми. Тогда я и попросился на место О.М.Райского у Петра Илларионовича Загоруя, который сменил Д.И. Качина в связи с переходом его в обком КПСС. Вот только изберут ли меня коммунисты треста? Итак, мы с Андреем Павловичем на собрании коммунистов треста, который объединял коллективы крупных строительно-монтажных управлений №№ 2, 6 и 10, ведущих жилищное строительство и строительство объектов соцкультбыта. Управляющим трестом тогда работал Егоров Владимир Александрович, начальником СМУ -2 -Таранец Анатолий Иванович, СМУ — 6 Дубко Евгений Васильевич и СМУ -10 Вячеслав Степанович Чичук.

На таком большом собрании коммунистов я еще не бывал. В зале собралось не менее двухсот человек, и я тогда по доброму позавидовал Андрею Павловичу, который до горкома работал секретарём парткома треста «Камчатрыбстрой», как он запросто обращается к такой большой аудитории.

— Я тут не буду заводить «рака за камень», а скажу прямо и откровенно — я привёз вам нового секретаря парткома, а вам судить, принимать его в свою семью или нет. Скажу только, мужик он стоящий, прошёл хорошую школу и спуску вам не даст (смеётся)

Из зала реплики: а зачем нам секретаря со стороны? Что у нас своих коммунистов достойных нет? И пошло тут, кто во что горазд: и мы его не знаем, и что он за человек, и привезли «кота в мешке», а может он также, как Райский, «слиняет» на материк…

Вот эта реплика «слиняет» на материк и подняла с места Надежду Фёдоровну Султанову, в которой я тут же узнал Надю Волкову — девушку, впервые вырастившую сирень у нас в Ключах.
— Сколько бы вы здесь ни говорили, сколько бы ни шумели, а я скажу, что кандидатура подходящая. Я Лёню знаю с той поры, когда он ещё «под стол пешком ходил», как говорится, и его семью знаю большую и трудолюбивую. И некуда ему «линять», если он прирождённый камчадал, а как человек порядочный, работать будет. Сказала, как припечатала. За её предложение и проголосовали абсолютное большинство коммунистов, а я подумал тогда: строители определённо — боевая гвардия.

Так я стал секретарём парткома треста «Камчатжилстрой», который просуществовал до апреля 1971 года, поскольку был расформирован приказом начальника «Главдальстроя» Е.М.Сидоренко. Как-то зашёл ко мне в партком Егоров и говорит: «Я тут подготовил в Совмин СССР письмо, с тем, чтобы наш трест перевели в веденье Минжилстроя Российской Федерации, нужна Ваша подпись.
— Надо подумать, Владимир Александрович, как бы нам не проиграть с этим переходом, ведь это министерство только что создано, у него и базы — то материальной своей нет. Сегодня я это письмо подписывать не буду.
— Почему?!
— Считаю преждевременным.

На этом, он с обидой, а я с уверенностью в своей правоте, мы и разошлись, а буквально через месяц та самая телеграмма о расформировании треста, создании Камчатского домостроительного комбината на базе СМУ-2 и СМУ-10 и припиской об увольнении Егорова без предоставления места работы в системе Главка. Так Владимир Александрович, поступив необдуманно, вынужден был уехать за пределы Камчатки, оставив о себе, как о незаурядном строителе, память в таких объектах как Дворец Пионеров, ТИНРО, поликлиника на улице Советской. А начальником Камчатского домостроительного комбината по рекомендации парткома был назначен Анатолий Иванович Таранец. Из бывшего треста в ДСК перешли практически все главные специалисты: Михаил Петрович Красиков главным инженером, Александр Иванович Кожевников главным механиком, Владимир Цыцарев главным энергетиком, Станислав Огай главным технологом, Степан Васильевич Сорокин заместителем начальника по производству, Андрей Агеевич Ближников заместителем по снабжению, Котельников Георгий Степанович — главным экономистом и Гурий Арсентьевич Суховский главным строителем.

Это была за редким исключением команда единомышленников и энтузиастов своего дела. В самом начале нового пути стало ясно, что завод крупнопанельных деталей становится тормозом в развитии комбината и увеличении объёмов жилищного строительства. И причина была в использовании на нём рабочей силы спецконтингента, т.е. заключённых из исправительно-трудовых колоний нашего города. Дело страдало в вопросах качества да и количества выпускаемых изделий.

Объединение «Камчатстрой», которое возглавлял бывший управляющий трестом «Камчатпромстрой» Иосиф Григорьевич Зелинский, поддерживало позицию облисполкома в лице заместителя председателя Нины Ивановны Давыдовой — использовать труд заключённых в порядке трудового воспитания на лучших предприятиях города, на лучших трудовых традициях.

Поэтому мы, не рассчитывая на поддержку объединения, неожиданно для всех приняли решение с 1 апреля 1971 года «зону» на территорию завода не допускать и начать прием новых рабочих по специальностям формовщиков, сварщиков, арматурщиков, слесарей, с целью полной замены спецконтингента.

Теперь-то можно сказать, что выполнить задуманное мы могли только при поддержке вышестоящих партийных органов, и мы эту поддержку, хотя и не гласную, имели.

Так, мы с Анатолием Ивановичем с одной стороны баррикад, а напротив нас за столом в кабинете второго секретаря обкома партии Сергея Иваноича Балабанова найди оппоненты: И Г Зелинский, Н.П. Давыдова и начальник областного УВД Дарузе.

И мы, и другая сторона доказывали свою правоту, пожалуй, более часа, пока в кабинет не вошёл первый секретарь обкома партии Д.И. Качин.
— Ну, как дела? — cпросил он у Сергея Ивановича.
— Да, идут бои местного значения, Дмитрий Иванович, — ответил Балабанов.
— А что тут воевать? Что заключённому надо? Побольше лопату, да кидать подальше, чтобы работать не разучились. Нечего им делать на Домостроительном комбинате! Сказал, как отрезал, Дмитрий Иванович и нас с Таранцом «реабилитировал» перед нашими «противниками».

С этого момента мы напрочь забыли о сне. За короткий период на ДСК было принято до тысячи новых рабочих и более чем половина этого состава была уволена, как не выдержавшая испытательного срока. В том году, когда борьба, за укрепление трудовой дисциплины была особенно острой, и руководителям и хозяйственным, и партийным-тенденция к росту прогулов и других правонарушений не прощалась, мы стали «лидерами» в области по этому показателю. Однако к середине второй половины года обстановка стала резко меняться, коллектив завода КПД (крупнопанельных деталей) обрёл себя, благодаря общим усилиям всего коллектива домостроительного комбината и прежде всего специалист там и руководителям формовочного цеха Анатолия Николаевича Винокурова, арматурного цеха Юрия Петровича Косяченко, бетонно — растворного узла Геннадия Тихоновича Батурина, начальника ОТК и парторга завода Петра Александровича Сологуба, мастера Владимира Васильевича Ситникова. механика Анатолия Ивановича Редько, бригадиров Егора Потаповича Япрынцева, Виктора Михайловича Шунайлова, Леонида Павловича Машковского и многих других энтузиастов и патриотов завода во главе с бессменным руководителем и его директором Степаном Васильевичем Сорокиным. Когда я уходил на эту весьма серьёзную и ответственную работу из горкома партии, заведующий промышленно-транспортным отделом Юрий Алексеевич Иньков в напутствие мне сказал:
— Леонард, если через три года ваш коллектив будет давать городу и области сто тысяч квадратных метров жилой площади в крупно-панельных домах в год, то это будет означать, что мы не ошиблись, направляя тебя на эту работу. Я тогда хорошо запомнил его слова, которые стали для меня программными, так как я глубоко уважал Инькова за его аналитический ум, глубокомыслие и трезвую оценку событий в любой ситуации. Не случайно он долго не задержался в горкоме партии и в последствии работал в аппарате ЦК КПСС:

В первые годы коллектив Камчатского домостроительного комбината вёл строительство не только жилых домов в коупно-панельном исполнении. В наследство от треста ему пришлось достраивать и вводить в эксплуатацию и объекты социального ппана: больницы, школы и даже квартальные котельные. А мне секретарю парткома помимо своей основной работы и организационной, и массово-политической пришлось осваивать по существу новое для меня строительнле дело во всём его многообразии.

Теперь я задаю себе вопрос, а стоило ли просиживать ночами над СНИПами и технологией строительного производства, над новинками в мировой строительной индустрии? — Отвечая на свой вопрос, должен прежде всего сказать, что грош цена была тому партийному работнику, который досконально не знал й не пытался узнать, чем занимается коллектив, инженерно-технические работники, руководящие кадры, где он работает.

Как-то в самом начале своей новой, работы на заседании парткома был «поставлен для обсуждения вопрос об ответственности инженерно-технических кадров строительной линии за внедрение передового опыта. При обсуждении, скорее всего по незнанию, я не точно назвал по наименованию какое-то металлическое изделие, чем вызвал такую ехидную усмешку Гурия Арсентьевича Суховского главного строителя комбината, что тут же про себя решил знать больше чем он и глубже чем он. Возможно, по причине неимоверного труда и приходит уважение людей и рядовых, и руководителей, и коммунистов, и беспартийных.

Возможно по той же причине человека, которого не хотели избирать своим парторгом изначально, переизбирали семь раз подряд в течении шестнадцати лет, пока первый секретарь обкома Д.И. Качин не позвал возглавить сектор по работе с номенклатурными кадрами обкома партии.

Это потом, а сейчас я стал свидетелем социальной несправедливости, когда по итогам очередной пятилетки к званию Героя Социалистического Труда среди строителей Камчатской области должен был быть представлен бригадир нашей строитель-но-монтажной бригады Иван Петрович Кибалюк, но не был представлен по причине принадлежности к беспартийному люду. Устроители этой «комедии» бросились «исправлять ошибку»- нашли бригадира-коммуниста из другой строительной организации, но и он «подвёл» — накануне побил свою жену. И только с третьего захода нашли таки достойного и Героем стал Геннадий Иванович Фуряев — бригадир из СМУ-8 треста «Кам-чатрыбстрой», причём весьма заслуженно. Возможно забегу вперёд, но если к теме, то следует рассказать как всё — таки Иван Петрович Кибалюк стал Героем. …Прошло после поведанного случая более трёх лет.

Бригада Кибалюка решила за десятую пятилетку смонтировать сто(!) шестидесятиквартирных домов при плане шестьдесят. Три с половиной года понадобилось бригаде, чтобы выполнить пятилетний план! Как-то я и высказал Анатолию Ивановичу Таранцу свою мысль:
— Давай, не дожидаясь предложений сверху, сами представим Кибалюка к званию Героя!
— Ты что, Афиноген! (он меня часто называл по имени моего отца) Как ты это себе представляешь?
— А так. Пишем представление — Пятилетка за три с половиной года! Звучит!? Ты думаешь, Злобин сделал пятилетку? А вот и нет!
— Ну, ты даёшь!
— Ну, как, пишем?
— Давай, — как-то неуверенно согласился Таранец.

И написали. Тем более теперь ничто уже не мешало. Ивана два года назад приняли в партию, хотя он, честно говоря, не очень в неё и спешил. Когда речь заходила о членских взносах, он как-то по-хохлятски скаредно, не то всерьёз, не то в шутку говорил: «О! На целые штаны бы хватило!» И, тем не менее, это был самородок в строительстве! Не имея даже полного начального образования, он был профессором строительного дела, к которому ехали учиться прорабы, начальники участков из других трестов Главдальстроя, поскольку на базе Кибалюковской бригады была создана Школа передового опыта. Ваня и сам постоянно учился. На этой фотографии мы с ним в городе Алма-Ата на Медео во время командировки в Алма-атинский домостроительный комбинат по обмену опытом работы. Кстати сказать, из АДК я привёз рабочие чертежи механического запирания кассет по производству плит перекрытия, по которым мы заменили «гидравлику», которая была небезопасна в эксплуатации и приводила к несчастным случаям.

Когда мы подготовили Реляцию, я встретился с Петром Ивановичем Резниковым — вторым секретарём обкома партии, который меня и слушать не стал.
— Ты что!? И не думай, будем ждать «разнарядку» из ЦК, вот тогда и поговорим…

Честно говоря, от Резникова я ничего другого и не ожидал. Это была своего рода разведка боем. Я почувствовал, что к «атаке» следует готовиться обстоятельней, ведь речь шла практически о невозможном, то есть о разрушении партийной догмы: ЦК даёт, образно говоря, «размер ботинок», а обком партии должен под этот размер подбирать награждаемого.

А здесь обком партии, во-первых должен был согласиться с предложением низового звена, во-вторых набраться смелости заявить об этом в ЦК.

Моим «козырем» при обращении теперь уже не к Резникову, а к первому секретарю обком Д.И.Качину было то замечание, что обращаться в ЦК следует незамедлительно, поскольку к концу пятилетки будет столько бригад, выполнивших пятилетний план, что бригада Ивана просто затеряется в этом множестве.

Услышав наше предложение, Дмитрий Иванович сказал:
— Хорошо, Леонард Афиногенович, я сегодня ночью буду говорить с Черненко (секретарь ЦК КПСС. Тогда он ещё не был Генеральным) и заявлю ему о Вашем предложении, а завтра утром о результатах поставлю Вас в известность.

Наверное, я никогда ничего не ждал с таким нетерпением, как звонка ко мне Дмитрия Ивановича утром следующего дня. И вот он этот необычайно громкий и короткий звонок!
— Могу Вас поздравить. Готовьте документы. Ваше предложение принято.

Я не сразу нашёлся, что и сказать в ответ. Это была Победа! Победа, прежде всего над догмой, над косностью партийных устоев со времён живого Ильича, с чем где-то в глубине не соглашалась моя партийная сущность.

Через неделю из ЦК пришло сообщение готовить к награждению орденами и медалями десять членов бригады Ивана Петрович, а ещё через неделю вся бригада в полном составе была представлена к Правительственным наградам.

Три месяца прошли в большом напряжении. Ведь каждого рабочего, а их было сорок два, следовало представить не только как передового рабочего, владеющего смежными строительными профессиями, но и как общественника, активного участника в жизни всего коллектива комбината.

К счастью здесь не пришлось что-либо «высасывать из пальца». В этой связи вспоминается лишь заминка с образованием бригадира.

Звонок из ЦК: Уточните пожалуйста образование И.П. Кибалюка.

Отвечаю: Достоверно образование три класса начальной школы. Учеба прервана в связи с временной оккупацией территории немцами в период Великой отечественной войны.

На следующий день тот же вопрос. Остаётся догадываться, что неполное начальное никак не вписывается в это высокое звание Героя Социалистического труда…

Приезжаю домой как всегда поздно, надо выспаться, но сон не идёт. Ну, сообщу я «ожидаемое «неполное среднее»…

Что может произойти дальше? Тот, кто подписывает наградные листы в ЦК вдруг спросит: «Что это за возня с образованием Кибалюка? То неполное начальное, то неполное среднее… Так можно и до высшего дойти…» И отложат утверждение до выяснения. А потом и вовсе не подпишут…

А если всё-таки наградят? Станет наш Иван Героем опять же получается «липовым». И буду я всю жизнь носить этот тяжкий груз, что обманул как-то ЦК КПСС, а Иван вовсе и не Герой…

Утром звонок из ЦК, на который я с какой-то уже дерзкой уверенностью подтвердил истинное образование Ивана.

В тот день, когда Дмитрий Иванович Качин от имени ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР вручил Ивану Петровичу Звезду Героя и орден Ленина, он как-то по-отечески тепло обнял меня за плечи и спросил:
— Не жалеешь, что затеял это многотрудное дело с награждением?
А сам так по-доброму улыбается…
— Конечно же, не жалею. Все ребята достойны своих наград!
Нет сегодня в живых Ивана, но перед его светлой памятью могу сказать, что он всегда при встречах высказывал:
— Афиногеныч, если бы не ты, не быть бы мне Героем.
А я ему всегда отвечал:
— Петрович, если бы не ты не быть бы городу, который ты построил со своими ребятами.

А какие это были хлопцы! Какие орлы! Витя Катанов! Володя Емельянов! Юра Лин!

Вечная им память!

Володя Подопригора, Виктор Козлов, Филипп Карайкоза и многие другие монтажники продолжают трудиться с чувством гордости за участие в строительстве нашего города. Рекорд Кибалюковцев по монтажу стадевятнадцатиквартирного дома, что стоит у монумента пограничникам на площади Дзержинского за одиннадцать суток с применением метода непрерывного монтажа «с колёс», так и не стал под силу ни одной строительно-монтажной бригаде Советского Союза и даже знаменитой бригаде дважды Героя Социалистического труда Николая Злобина, из Мосстроя.

Было бы несправедливо всё внимание акцентировать на одной лишь бригаде. Одновременно с ней в городе возможно даже в менее престижных и доступных микрорайонах трудились строительно-монтажные бригады домостроительного комбината, возглавляемые опытными бригадирами Андреем Павловичем Чубаровым и Владимиром Ивановичем Рогожниковым. «Батенька мой», так монтажники называли своего бригадира Чубарова за такое его любимое обращение к собеседнику, который никогда не попускался своей партийной принципиальностью, чего бы это ему ни стоило. Я ему особенно благодарен и познании сложной, порой не укладывающейся ни в какие привычные рамки, системы человеческих взаимоотношений между руководителем любого ранга и его подчинённым в строительстве, где нередко инициатива наказуема. Лишь циклу в принципе подчинено всё и только ускоренное повторение цикла за счёт всеобщего повышения квалификации исключает сбои и ошибки в трудовом строительном процессе.

Его бригада вела строительство жилья в юго-восточной части города. Жители микрорайонов Судоверфи, Садовой, ул. Рябиковской должны быть благодарны Чубаровцам за хорошее сейсмоустойчивое жильё.

Бригада Владимира Ивановича Рогожникова застраивала северо-восток города и практически всё, что за его пределами. Володю сегодня можно было бы назвать крутым, поскольку он делал всё дозволенное и недозволенное, чтобы опередить в делах бригаду Кибалюка. Но это у него получалось не очень часто, по причине своеобразного руководства бригадой с применением скорее палочной дисциплины, чем необходимых человеческих отношений. По крайней мере, мы с ним на эту тему спорили не раз. И, тем не менее, на счету у этой бригады достаточно славных дел, чтобы отдать им должное.

Добрым словом следует отметить труд ребят из этой бригады: Николая Патрина,

Однако как не вспомнить руководителей строительно-монтажных участков — истинных организаторов сложнейшего строительного потока от геодезической съёмки до сдачи объекта в эксплуатацию. Он и только он персонально ответственен за план по общему объёму строительно-монтажных работ, за слаженную работу на объектах субподрядных организаций, за каждого участника строительства, его безопасность.

Одним из наиболее выдающихся руководителей участка на ДСК определённо был Аркадий Дудин. Это был красивый, стройный мужчина, безукоризненно опрятный человек высокой внутренней культуры, располагающий к себе собеседника доброй улыбкой своих чудесных глаз. Это был чрезвычайно грамотный инженер-строитель, прошедший школу от рядового плотника до начальника крупнейшего строительно-монтажного потока.

Пишу эти строки, по стечению обстоятельств находясь на двухнедельном лечении в санатории «Жемчужина Камчатки», где директором Виктор Спиридонович Яни, тот Яни, который всю свою сознательную жизнь проработал на руководящих постах «Камчатстроя», который как и Аркадий и вместе с ним начинал свой путь строителя юношей с освоения рубанка…

Погиб Аркадий Дудин в расцвете своих творческих сил, иначе не скажешь. Тяжёлая смертельная травма в результате автомобильной катастрофы лишила Аркадия сознания. Однако, уходя из жизни на больничной койке Елизовской больницы, он почувствовал присутствие Виктора, услышал слова утешения своего друга и на прощание та же неповторимая улыбка на мгновение озарила его прекрасное лицо.

Спасибо Виктору Спиридоновичу, он дал мне возможность творчески поработать над воспоминаниями, предоставив мне отдельный уютный домик со всеми удобствами. Да как же иначе, если он сам активный участник этой великой Камчатской строительной эпопеи.

Значительный вклад в становление коллектива домостроительного комбината, который к своему пятнадцатилетию был удостоен ордена Трудового Красного Знамени, внесли руководители участков: Иван Максимович Дзюбенко, Геннадий Петрович Нечпай, Вадим Алексеевич Безручко, Анатолий Мефодьевич Лазаренко, Марк Вениаминович Цудиков, прорабы: Раиса Гильфанова, Анатолий Печёнкин, Геннадий Кочетков, Анатолий Карасёв, геодезист Олег Ковалёв и многие другие.

Бригадиры Мария Богдановская, Валентина Светлицкая, Анна Фёдорова, Клавдия Смирнова, Евдокия Арсенюк, Вера Карданова, Валентина Смирнова, Алексей Чиркунов, Алексей Карасёв, Алексей Бакушин — эти люди в полном смысле Золотая гвардия организаторов отделочных работ на комбинате.

Трудно себе представить жилищное строительство на Камчатке без участия в нём руководителей КМУ треста «Даль-электромонтаж» Алексея Давыдовича Архипова, Льва Воронина, Виталия Антоновича Лазовского, КМУ треста «Даль-сантехмонтаж» Эдуарда Петровича Колосова, Евгения Овсянникова, Савельева, управления механизации Анатолия Васильевича Ляхавенко Валерия Трофимовича Снежкова, управления мате-риально-технического снабжения Ивана Никитовича Харченко, КМУ треста «Дальтехмонтаж» Анатолия Омельченко.

На нашей базе комплектации, которая была построена в процессе развития домостроения, участком малой механизации руководил Виктор Иванович Алексеев, колерным цехом Галина Фомина, столярным цехом Владимир Михайлович Смирнов, а в целом базой Анатолий Маркиянович Лядовский, затем Виктор Фёдорович Улицкий.

Не могло быть и речи в успехах более чем двухтысячного коллектива без его активного участия в общественной жизни, в спорте. Это был самый спортивный коллектив в нашем городе. Не случайно только ему было под силу войти в высшую лигу Советского Союза по волейболу и оставаться в ней более трёх лет. Только отсутствие достаточной материальной базы для ведения селекционной работы в команде не позволило нам прописаться в высшей лиге на более продолжительное время. И, тем не менее, благодаря достижениям в волейболе нам удалось на долгие годы культивировать этот вид спорта на Камчатке. Хорошие успехи имела и наша команда по минифутболу, продолжительное время участвуя в соревнованиях первой лиги страны. Большое внимание уделялось на комбинате и массовым видам спорта. Потребность домостроителей жить интересной насыщенной событиями жизнью заставила руководителей комбината пойти на значительные затраты, правдами-неправдами построить великолепный Дворец спорта в комплексе с современным объектом гражданской обороны, который служил у нас стрелковым тиром.

Да разве мог кто-либо оставаться равнодушным к спорту если все без исключения руководители были не только организаторами, но и активными спортсменами сами.

Праздник Дня Строителя во второе воскресенье августа ежегодно становился массовым спортивным праздником. Мы не боялись — такой огромный коллектив вывозить с ночёвкой на Начикинские источники, предварительно устраивая два палаточных лагеря (женский и мужской) и весь комплекс сооружений по лёгкой атлетике.

По вечерам у костров пели хоровые песни, что, как правило, переходило в концерт художественной самодеятельности. Такие праздники надолго оставались в памяти домостроителей, служили сплочению коллектива, способного выполнять любые задачи.

Должен сказать далеко не каждый руководитель других предприятий нашего города заботился о досуге своего коллектива так широко и интересно как на домостроительном комбинате. А напрасно. Коллектив, к которому руководители относятся со всей душой, не имеет предела в стремлении выполнить поставленные задачи самым лучшим образом.

Анатолий Иванович Таранец был незаурядной личностью. Проверив в юности себя на морской ниве, он лишь закалил характер и неожиданно для себя, поступая в институт, выбрал специальность строителя. 1964-й год. Распределение. Камчатка. Работа мастером на строительстве завода по выпуску крупно-панельных деталей. Первый выпуск изделий, первый монтаж дома, первые радости созидания и влюблённость в ра-бочий люд, делающих себе подобных счастливыми обладателями собственного жилья!

Оттого и быстрый рост по служебной лестнице. В 1969 году Анатолии Иванович уже начальник СМУ-2 треста «Камчатжилстрой», а в 1971-м по рекомендации парткома он утверждается начальником Камчатского Домостроительного комбината, коллективу которого он оставался верен до конца своих дней. Тому коллективу, который его никогда, ни при каких обстоятельствах не подводил, часто называя как- то особенно тепло «папой».

Меня всегда подкупала его искренняя любовь к рабочему человеку, к труженику.

За свою к великому сожалению непродолжительную жизнь он не оставил ни одного рядового строителя без должного внимания, оставаясь душой молодым и симпатичным человеком, требовательным руководителем, надёжным другом и приятелем для своих соратников. Таким знают и помнят Анатолия Ивановича все домостроители.

Моё стихотворение, посвященное моей подруге жизни — моей Людмиле, которое она кстати не очень и «празднует», явилось как бы предсказанием судьбы и Анатолия Ивановича, и его помощников.

Я бываю с тобою не ласков
Да моя ль в том большая вина,
Если часто работой «затаскан»
Прихожу я пьянее вина.

Нет тебе моей мужней услады
И не будет персидских ковров…
Знаю я, что тебе ещё надо,
Чтобы всем изобиловал кров.

У меня ж как у всех моих Другов
На одно лишь хватает ума –
Вопреки всем житейским недугам,
Поднимать до инфаркта дома.

Так и получилось. Анатолий Иванович Таранец — Заслуженный строитель Российской Федерации, кавалер двух орденов Почёта, руководитель крупнейшего и единственного жилищного строительного предприятия на Камчатке, руководитель нового мышления, действительно «поднимал до инфаркта дома». 2 октября 1992 года Анатолия Ивановича не стало. А сколько прекрасных дел осталось в его планах в его задумках…

Не потому ли он все эти четырнадцать лет приходит ко мне в сновидениях, пытаясь найти ответ, и понять, почему так коротка жизнь, почему она всего лишь миг? Миг дерзаний, миг дружбы, миг любви…

На этой фотографии Александр Николаевич Подшибякин (слева), — главный инженер ДСК, Анатолий Иванович Таранец, Андрей Агеевич Ближников — заместитель начальника ДСК по снабжению и секретарь парткома ДСК — автор этих строк.

Александр Николаевич Подшибякин пришёл к нам после того, как бывший главный инженер Красиков Михаил Петрович по рекомендации парткома был направлен на советскую работу в качестве заместителя председателя Петропавловск-Камчатского горисполкома. До утверждения в должности главного инженера Александр Николаевич работал заместителем управляющего трестом «Камчатморгодрострой», имел достаточный опыт руководящей работы на стройках города и Усть-Камчатского района.

Грамотный и опытный инженер, он был до смешного угодливым перед вышестоящими партийными и хозяйственными руководителями и, как бы «компенсируя» это уродливое качество, был черезвычайно грубым к своим подчинённым инженерно-техническим кадрам, за что неоднократно подвергался критике, предупреждениям и «душещипательным» беседам в нашем «узком кругу».

Андрей Агеевич Ближников был, как говорится, снабженцем «от бога». Благодаря ему, его служба снабжения практически не допускала сбоев, что определённо отражалось на хороших результатах работы всего коллектива. Я как-то спросил его, как ему удаётся из ничего делать нечто? Он, в мыслях удаляясь куда-то очень далеко, отвечал мне: «О, Афиногеныч, я по молодости прошёл такую школу! А наставником «из ничего делать нечто» был Василий Абрамович Рудомёткин, который был первым управляющим трестом «Камчатрыбстрой», когда и трест-то был единственным на всю область и когда действительно со снабжением было очень сложно…»

Нет сегодня ни того, ни другого, ни третьего. Стоят лишь города, в строительство которых они вложили свои сердца, свои души, своё здоровье без остатка.

Сегодня говорить о том, что осталось от домостроительного комбината и больно, и грустно. Одно лишь хочется высказать пожелание и руководителю ОАО «Камчатжилстрой» Николаю Константиновичу Вощуле, и его помощникам – не терять надежду в том, что Камчатка еще не сказала своего последнего слова, она на пороге больших преобразований и развития различных отраслей народного хозяйства, где необходимость в новом жилье станет насущной заботой новых хозяев.

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

Человек вне коллектива подобен листочку, оторвавшемуся от дерева. Он, как и листочек, теряет ориентир в своей жизни, цель становится настолько ограниченной, что сил и физических, и душевных уже не требуется, и человек, как тот же листочек, теряет свою былую свежесть, привлекательность и плывёт в этой жизни по воле волн.

Моя трудовая деятельность, вернее её завершение, совпало с периодом так называемой «перестройки», в результате которой мы так перестроились, что вот уже более двадцати лет не поймём и не можем понять её смысла.

О чём говорить, если к власти по всей вертикали приходят люди с единственной целью — «сколотить» свой личный капитал, то есть урвать от того же народа на сегодня практически нищего, помочь заокеанским воротилам разграбить страну ради своей корысти. Не потому ли у нас, в нашей России, которой когда-то гордились великороссы, из года в год растёт преступность, детская беспризорность, смертность, наконец?

Создаётся такое впечатление, кстати, чем дальше, тем отчётливее, что и самому-то народу российскому наплевать на существующие порядки, вернее беспорядки, в которые Государственная Дума в четыреста (!) душ оказывается не способной внести какие-то существенные поправки, чтобы изменить ход событий в необходимом направлении.

Что можно ожидать и от Правительства, если министры в большинстве своём имеют доходы, исчисляющиеся в сотни тысяч долларов в год, тогда как, по меньшей мере, две трети населения России живёт за чертой бедности?

Что можно ждать от государства, наконец, которое изо дня в день теряет свои позиции в пользу кучки олигархов, интересы народа которым в самом конкретном выражении чужды.

Ещё раз перечитываю определение государства и государственного управления в Большой Энциклопедии и ничего утешительного читателю предложить не могу.

Одно лишь ясно и понятно, что только сам народ через своих достойных представителей, полагаясь на молодых да опытных, сможет делать свою историю такой, чтобы не стыдно было перед грядущими поколениями за своё существование на земле в наше время.

Одно утешенье осталось в жизни — радоваться всему, что происходит конкретно:
Проснулся ото сна — радуйся, не упал с кровати, а встал да пошёл — радость, поел, да ещё хочется — радость, видишь? — радуйся, слышишь? — радость!

Вот и получается, что не жизнь у нас, а сплошная радость!

А если у тебя ещё и внуки, и правнуки есть, так ты самый счастливый человек на свете, как и автор этой повести.

Прадед с правнучкой гуляет
Её Сашенькой зовут
Размечтался, представляет:
Приглашают в Голливуд…

Ей три месяца от роду,
А красива! А мила!
Всё чудесное Порода
От родителей взяла!

Дай бог счастья тебе Саша!
Подрастёшь? — В делах успех!
Ты любовь, надежда наша!
Ты у нас прекрасней всех!

КОНЕЦ

6 августа 2007 года ушел из жизни Леонард Афиногенович Греченин.

Родился в селе Нижнее-Камчатске. Леонард Греченин из большого рода Савинских — Сновидовых- Гречениных. Прадед — Савинский Давид Федорович — защищал Петропавловск-Камчатский от англо- французкой эскадры в 1854 г

У Леонарда Афиногеновича образование высшее, более 11 лет он проработал техником — аэрологом, затем на партийной работе, 25 лет в домостроительном комбинате. Был награжден орденом Трудового Красного знамени, знаком Почета и медалями.

У Леонарда Афиногеновича прекрасный дар стихотворца и писателя. Его произведения постоянно размещаются на страницах нашей газеты. Наши читатели помнят его стихи о природе, о хороших людях, на злободневную тему и по повести «Откровение», в которой он пишет о своей жизни, начиная со времен детства до окончания своего трудового стажа.

В феврале 2007, к 75-летнему юбилею вышел в свет сборник стихов Леонарда Греченина под названием «И потянут гуси караваном».

Леонард Афиногенович был добрым, чутким и внимательным человеком. При общении всегда был приветлив, находил контакт с собеседником. Леонард как никто со-переживал за нужды и проблемы коренных малочисленных народов, поэтому не раз ассоциация коренных народов приглашала Леонарда Греченина на свои заседания и собрания. Обращались за советом и консультацией, в будущем при ассоциации планировалось создать совет старейшин, в состав которого планировали ввести и Леонарда Греченина.

Сотрудники ИЦ «Абориген Камчатки» выражает искренние соболезнования родным и близким Леонарда Афиногеновича Греченина.

P.S. В этом номере заканчивается печататься повесть «Откровение». Леонард Греченин успел ее закончить, но не успел выпустить книгу-повесть.

739 просмотров